Пошук
Посилання
 

 

Глава первая. 22 июня 1941 года: и началась война

    «Под знойным летним солнцем томился субботний день 21 июня 1941года... Натруженные советские люди спокойно отдыхали, никто не задумывался, что им выдаст завтрашний рассвет, то самое трагическое воскресенье — преддверие военного бурелома, к которому грядущие поколения будут так часто обращать свои вопрошающие взоры».
    Эти слова из романа «Война» Ивана Фотиевича Стаднюка всегда возвращают меня к столице моей счастливой, безмятежной юности. Да, тихое степное село Слободской Харьковщины по своим радостям, перспективам будущей жизни было для нас, юных, настоящей столицей. Это чувство я пронес через всю свою жизнь. В свои восемь десятков лет я с интересом читаю исторический очерк местного историка Андрея Михайловича
Булыги о заселении и происхождении нынешнего районного центра Шевченково. Из очерков Андрея Булыги явствует, что первыми поселенцами нынешних земель Шевченковщины были переселенцы с Правобережной Украины, а с восточной стороны — россияне Курской и Воронежской областей (тогдашних губерний), поэтому в наших местах до сих пор сохранилось немало русских фамилий, что свидетельствует о кровном родстве украинского и русского народов. В XVIII–XIX веках, когда земля становилась объектом купли и продажи, плодородные земли Шевченковщины, вместе с селами и их населением, принялись покупать богатые помещики из Польши, Румынии, Германии (по их именам стали называться и села). Так, сегодняшнее наше Шевченково сначала носило название Булацеловка (как и здешняя железнодорожная станция) по имени румынского по
мещика Булацея, тогдашнего владельца этих земель. После Октябрьской революции, с установлением советской власти, собственники земель стали меняться, а с ними — и наименования сел. В 1923-м году Булацеловка была переименована в честь народного Кобзаря Тараса Григорьевича Шевченко. В 1929-м году село стало районным центром с неизменным названием — Шевченково.
    Райцентр отстраивался буквально на наших глазах, да и мы сами, ученики-старшеклассники, подносили рабочим кирпичи при строительстве первых двухэтажных зданий в райцентре — своей школы-десятилетки и здания, где ныне размещаются поселковый совет и редакция райгазеты. Мы также участвовали в строительстве районного клуба. То был временный центр культурных и просветительских мероприятий — деревянная постройка барачного типа на месте нынешнего мемориала в честь погибших воинов Отечественной войны. На мраморных плитах этого мемориала теперь значатся имена тех, кто именно на этом месте впервые услышал слово «ВОЙНА» и кому не суждено было с нее вернуться.
    В том памятном временном клубе демонстрировались кинокартины, проводились торжественные мероприятия, а рядом с его стенами постоянно шумели спортивные молодежные соревнования — волейбол, гигантские шаги, качели. Излюбленным развлечением шевченковцев был самодеятельный струнный оркестр Максима Фабруса и Василия Гуры. Из под струн фабрусовской скрипки или мандолины лились такие мелодии, а из-под струн гитары Васи Гуры звучали такие аккорды, которые можно было услышать только у знаменитых музыкантов.
    Раз в десятидневку в Шевченково приезжал из Харькова лектор-международник по фамилии Первомайский. Этот лектор был совершенно незрячим, но лекции читал такой глубины, которая помнится до сих пор.
    В субботний день, в преддверии рокового 22 июня 41-го слепой лектор Первомайский рассказывал, что со стороны фашистской Германии несет гарью страшной войны. Аргументы в пользу этой пороховой гари у него были таковы: со стороны США и Великобритании советскому правительству отказано в создании антигитлеровской коалиции, дабы сохранить на Земле мир. А Гитлер тем временем оккупировал Францию, Бельгию, Голландию, Норвегию, силой захватил Чехословакию, Польшу, продвинул свои захватнические войска к Советскому Союзу. К июню 1941 года гитлеровская Германия расширила свою подведомственную территорию со всеми промышленно-сырье-выми и людскими ресурсами до 900 тысяч квадратных километров с населением в 117 миллионов человек — есть кого и чем вооружать...
    ...Во второй половине воскресного дня 22 июня в районном клубе должен был начаться смотр районной самодеятельности, съехались и участники смотра: певцы, танцоры, чтецы-декламаторы, музыканты. Настраивали инструменты, пробовали голоса. Накануне вступительных экзаменов в институты к клубу подошли и выпускники 10-го класса районной средней школы, решившие на прощанье с Шевченково спеть популярную в то время молодежную песню «Марш энтузиастов»:

Нам нет преград ни в море, ни на суше,
Нам не страшны ни льды, ни облака.
Пламя души своей, знамя страны своей
Мы пронесем через миры и века!..

    И, вдруг, из клубной радиорубки раздался напряженный голос московского диктора Левитана:
    — Внимание! Внимание! Говорят все радиостанции Советского Союза! Сегодня на рассвете без объявления войны германские войска напали на нашу страну!
    Смолкли голоса песен, смолкли инструменты Максима Фабруса. Из черной тарелки радиопередатчика еще не успело прозвучать слово «Война», а предчувствие страшной беды уже закралось в сердца людей, мир с его радостями и печалями, с буднями и праздниками рухнул куда-то в пропасть...
    Без всякого клича к районному клубу вмиг собрались жители Шевченково. Секретарь райкома ВКП(б) Украины Кирьян Иванович Дяченко приказал включить на всю громкость радиопередачу из Москвы. Снова зазвучал голос Левитана:
    — Внимание! Внимание! С обращением к советскому народу выступит заместитель Председателя Совета Народных Комиссаров Союза ССР, народный комиссар ностранных дел товарищ Вячеслав Михайлович Молотов.
    Из микрофона послышался глуховатый, немного картавящий голос:
    — Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава Иосиф Виссарионович Сталин поручили мне сделать следующее заявление: сегодня в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие по всей Белоруссии, в том числе и Минск, причем убито и ранено уже более 200 человек. Налеты самолетов и артиллерийский обстрел были также со стороны румынской и финляндской территорий...
    Прослушав обращение советского правительства, шевченковцы еще долго не расходились по домам: никому не верилось, что началась серьезная война, или не хотелось верить: спорщиков, или неверующих поименно называть не будем.
    — Неужели война!?..
    — Как же так? У нас ведь с Германией договор о ненападении, даже о дружбе?!
    — Здесь что-то не то!.. Молотов что-то недоговаривает...
    — Если бы началась война с Германией, то, надо полагать, к советскому народу обратился бы с сообщением о такой беде сам Сталин, а не Молотов.
    — Вот именно... Гитлер действительно схитрил: договором о ненападении, а то и дружбе с Советским Союзом просто обманул, притупил бдительность нашего «вождя всех времен и народов», да так, что когда Гитлер пульнул на СССР войною, то Сталин так и растерялся, сник, потерял дар речи, потому и послал Молотова выступать по радио... Вот в чем тут дело...
    И тут вмешался в разговор какой-то осторожный шевченковец:
    — Бросьте в это серьезное дело вмешивать имя товарища Сталина. А то дойдет этот разговор до энкаведиста Скрипниченко, так быстро загремим туда, где уже побывали и Иван Петрович Лапин и знаменитый Саксаковский...
    А те были люди — не нам чета. Лапин в гражданскую войну — комиссар Конной Армии товарища Буденного, а Саксаковский — командир разведэскадрона, у того же Буденного... Вспоминается же здесь и о том, что в предвоенные (репрессивные) годы председатель райиспол-кома И. П. Лапин и директор совхоза «Первомайский» А. А. Саксаковский были подвергнуты аресту.
    — Вот началась война, и она, как фотопроявитель, покажет, кто такой Скрипниченко, а кто — каждый из нас.
    На том и закончиться бы полемике шевченковцев. Но нет. Собрание не расходилось: никому не хотелось верить, что началась война. Сообщение о войне невольно пробудило у людей предчувствие всеобщей беды, которое не покидало их. Сомнения, полемика продолжались, увлекая даже тех, кто по натуре молчалив, осторожен.
    — Гитлер начал страшную войну... Для нас война с немцами будет не то, что военный конфликт с японцами на Хасане или Халхин-Голе, даже не война с финнами...
    И все же людям не хотелось войны, шевченковцы не расходились и все убеждали друг друга, что наша могучая Красная Армия даст такой отпор немцам, что они быстро откатятся назад... «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим».
    В этот наш тихий степной край еще не доносились разрывы артиллерийских снарядов, не падали еще вражеские бомбы на колосья пшеницы, но залпы войны доносились в Шевченково радиоволнами московского радио.
    Обращение Молотова было прослушано примерно в 11 часов дня 22 июня, а где-то пополудни была передана первая сводка Главного Командования Красной Армии... С рассветом 22 июня 1941 года регулярные войска германской армии атаковали наши пограничные части на фронте от Балтийского до Черного морей и в течение первой половины дня сдерживались этими частями. Во второй половине дня они встретились с передовыми частями полевых войск Красной Армии. После ожесточенных боев противник был отброшен с большими потерями. Только на Гродненском и Кристинопольском направлениях ему удалось достичь незначительных
тактических успехов и занять местечки Кальвария, Стоянув и Цехановец (первые два — в 15 км и последнее — в 10 км от границы).
    Первая сводка Главного штаба РККА была робким и не совсем правдивым сообщением: немцы будто бы нанесли удары такой силы, что в первый час войны под гусеницами танковых лавин пали не только Кальвария, Стоянув и Цехановец, а практически, все населенные пункты приграничной полосы от Балтики до Черного моря. На Советский Союз накатилась такая страшная силища, от которой в страхе забилось сердце каждого честного советского гражданина. Что и говорить, после таких новостей растерянность охватила буквально всех. То, что с радиообращением к народу выступил В. М. Молотов, а не И. В. Сталин, на которого люди возлагали свои надежды на спасение, повлекло за собою откровенные роптания: «Наш вождь и спаситель растерялся... Это плохая примета». Слухи...слухи… Однако, как известно, слухи тоже правдой полнятся.
    Н. С. Хрущев в своих «Воспоминаниях» попытался пролить свет на загадку молчания Сталина: «Сейчас я знаю, почему Сталин не выступил по радио с обращением к советскому народу в день нападения фашистской Германии. Он, видимо, был совершенно подавлен в своих действиях, не мог собраться с мыслями». Вот это-то словцо «видимо» и заставило честных исследователей усомниться в искренности Никиты Сергеевича. Тем более, что Н. С. Хрущева не было рядом со Сталиным ни 21-го, ни 22-го июня 41-го: он в те роковые дни находился в Киеве при исполнении обязанностей секретаря ЦК ВКП(б) Украины. В своих же воспоминаниях об этих днях и о том, что делалось в Кремле в момент начала войны, Хрущев делает ссылку на Л. Берия: «...Берия мне рассказывал, что у Сталина собралась определенная группа, которая бывала у него чаще всего. Сталин был совершенно подавлен. Выражался грубо, несдержанно: «Началась война, и она развиается для нас катастрофически,— говорил он с нарочитой грубостью.— Ленин оставил нам социалистическое государство, а мы его теперь можем продуть какому-то Гитлеру». Вождь в растерянности собрался уходить, бросив присутствующим: «Я-то уйду. Но что будете делать вы без меня? Началась такая большая война, нужно знать военное дело, а вы его не знаете, не интересуетесь им. Сотрут вас в порошок империалисты...» Он
уехал на дачу и в течение трех дней не появлялся на своем рабочем месте,— продолжает свои рассуждения Никита Хрущев со слов Берии. — Что делать? Нужно было давать четкие распоряжения армии, промышленности. Но какие? Члены Политбюро переглядывались, ожидая чего-нибудь конкретного друг от друга. Наконец Молотов, Ворошилов, Каганович, Берия собрались и поехали на сталинскую дачу, и тут, замечает Лаврентий Берия, Сталин как-то заметно побледнел, перепугался — вероятно, подумал, что они приехали его арестовать…» Теперь мы располагаем и более правдивыми
исследованиями периоду истории, как, например, принадлежащими перу историка, профессора, автора многих работ Владимира Михайловича Жухрая («Просчеты Адольфа Гитлера и новое о И. В. Сталине», изд. «Сварогъ», Москва, 1995 г., стр. 10). «Никто никогда теперь не узнает, каких сил, терпения хватило у Сталина, чтобы выдержать день 22-го июня на своем рабочем месте. Лишь вечером того дня он добрался на свою ближнюю дачу в Волынском и, не раздеваясь, свалился на диван. Личной охраной Сталина в Волынское был привезен лечащий врач главы государства, профессор, кадемик Борис Сергеевич Преображенский, который естественно, знал застарелую, запущенную самим Сталиным болезнь — флегмоносная ангина горла, которую Сталин не предавал гласности, категорически отклонял необходимую операцию, объясняя врачам и профессорам, что, получив эту ангину в холодных, вьюжных ссылках, он теперь переживет ее в теплых кабинетах. Увидев вошедшего Преображенского, Сталин еле простонал:
    — Посмотрите, профессор, что со мною делается? Надо было выступить по радио, а я не в состоянии глотнуть горлом воздуха. Самочувствие крайне ничтожное. Преображенский осмотрел горло, поставил градусник и ахнул:
    — Товарищ Сталин! Иосиф Виссарионович! Вас надо немедленно госпитализировать, вскрывать нарыв в горле, иначе может случиться непоправимое. Вас в такой опасный для страны момент может не стать, а меня, как вашего лечащего врача, засадят в тюрьму...
    Сталин устремил на Преображенского свой острый, горящий надеждой и просьбой взгляд:
    — Дорогой мой Борис Сергеевич! Нельзя этого делать сейчас! Нельзя! Ведь вы и я понимаем, что стране нашей в самом начале страш-ной войны нельзя, нельзя оставаться без Сталина. Без Джугашвили — можно, а без Сталина наш народ может оказаться под фашистской кабалой. И тогда нас веками будут проклинать потомки. Поезжайте домой, Борис Сергеевич, и прошу вас, без всякой огласки о моей болезни, сделать все возможное,
чтобы я вернулся на свое рабочее место.
    — Но ведь у вас температура перевалила за сорок. Это уже опасно...
    Профессор набрался духу, чтобы с его губ не сорвалось слово «смерть».
А Сталин продолжал настаивать:
    — В жизни своей мне приходилось выдерживать еще и не такие накалы. Выдержу, перенесу и этот. Поезжайте, Борис Сергеевич, домой, успокойте сначала семью. Вы же, конечно, знаете, в каком волнении пребывает наш народ... И еще раз прошу, чтобы о моем состоянии не знал никто, никто...Давайте не будем прибавлять волнений людям...
    Описывая болезненное состояние Сталина дня 22 июня 41-го года, профессоры Б. С. Преображенский и В. М. Жухрай отмечают, что он, Сталин, не видел в себе ни кумира, ни Бога-Спасителя или какого-нибудь исключения из представителей рода человеческого, он просто осознавал, что означает его имя для советских людей. Разве не устам разумного реалиста принадлежат предсмертные слова о том, что после смерти на его могилу нагромоздят немалую кучу разного мусора, но он уверен и в том, что ветры истории начисто развеют его.
    Надо полагать, что с легкой руки Хрущева различные фальсификаторы в нашу советскую бытность продолжали смаковать это; дескать, Сталин так растерялся от звестия о нападении гитлеровской Германии, что укрылся на своей даче и три дня не появлялся в Кремле. Однако историк В. М. Жухрай, доподлинно изучивший документы и другие честные свидетельства, пишет, что Сталин трое суток — 23-го, 24-го и 25-го июня — пролежал пластом на диване, укрывшись теплым одеялом, но не отрывая телефонной трубки от ушей, а в журнале посещений, который обычно вела его личная охрана, в посетителях значились наркомы (министры), генералы-генштабисты и прочие, и прочие. А в журнале учета телефонных звонков значится, что Сталин буквально каждые три-пять минут кому-то отвечал, разъяснял, приказывал... И это при температуре около сорока...
    А вот свидетельства очевидца, Георгия Константиновича Жукова.
    День 22 июня клонился к вечеру. Сталин вызвал к себе наркома обороны С. К. Тимошенко и его, Жукова, в тот момент начальника Генштаба. Уже повсюду немцы вели широкое наступление, а Сталин все еще не верил, что уже началась настоящая война с гитлеровской Германией, допытывался у пришедших:
    — А не подбросили ли нам немцы того фельдфебеля, о котором вы докладываете? Может, немцы с целью провокации переправили его через Днестр с заданием спровоцировать конфликт?..
    — Нет,— отозвался Тимошенко, не привыкший противоречить Сталину.—У нас в Наркомате обороны и Генштабе накопилось достаточно достоверных разведдонесений о том, что Гитлер начнет боевые действия против СССР именно в воскресный день 22 июня 41 года. И эта дата совсем не случайно повторяется во всех источниках...
    Сталин, рассказывают, надолго задумался над сказанным наркомом обороны, потом обвел глазами присутствовавших членов Политбюро, решительно сказал:
    — Да, это война! Надо принимать срочные меры! — и обратился непосредственно к Жукову.— Что будем делать?
    Георгий Константинович достал со своей папки лист бумаги:
    — Надо немедленно дать директиву о приведении войск приграничных округов в полную боевую готовность. Генеральный штаб уже согласовал с наркомом обороны текст такой директивы,— и добавил от себя,— надо приказать приграничным округам занять отведенные им оборонительные рубежи. Насколько мне известно, некоторые омандующие приграничными военными округами уже занимаются этим.
    — Читайте,— сказал Сталин.
Жуков вслух начал читать бумагу. Сталин перебил чтение начгенштаба:
    — Мне думается, что такую директиву сейчас давать еще нельзя. Может, все-таки этот военный инцидент удастся уладить мирным путем? А так еще этот сумасброд Гитлер может обвинить нас, что мы первыми начали войну с немцами! Товарищ Жуков, там в приемной вас ожидает Ватутин (начальник оперативного управления Генштаба — авт.). Сосредоточьтесь и напишите новую директиву, короткую, четкую для наших войск и неброскую для международных толков. Главное — войска наших приграничных округов не должны в настоящий момент поддаваться никаким провокациям, чтобы не вызвать дальнейших осложнений...
    Основными силами своего вермахта Гитлер набросился на Советский Союз, западная государственная граница пылала боями на всей своей протяженности, а Сталин все же надеялся предотвратить войну с Германией — парадоксальная, но непреложная истина.
    Тем временем генералы Жуков и Ватутин переписали документ, подали Сталину на просмотр. Сталин долго обдумывал каждое слово, предложение, что-то чиркал карандашом, дописывал.
    Так родилась директива  1 Красной Армии, вступившей в единоборство с немецко-фашистскими вооруженными силами, вторгшимися на территорию СССР.
    Вот текст этого документа:
    «Военным Советам ЛВО (Ленинградский военный округ), ПрибОВО (Прибалтийский особый), ЗапОВО (Западный особый), КОВО (Киевский особый), ОдВО (Одесский военный округ — расшифровка авт.).
    Копия: народному комиссару Военно-Морского Флота Союза ССР:
    1. В течение 22–23.06.41 г. возможно внезапное нападение на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОДВО. Нападение может начаться с провокационных действий. (Предложение о «провокационных действиях» дописал лично Сталин — авт.).
    2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия (это тоже дописка Сталина — авт.), могущие вызвать крупные осложнения (тоже сталинское предупреждение — авт.). Одно-временно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного и Киевского особых округов, Одесского ВО в полной боевой готовности встретить возможный удар немцев или их союзников. Приказываю:
    а) в течение ночи на 22.06.41 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов государственной границы;
    б) перед рассветом 22.06.41 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и армейскую, тщательно замаскировать ее;
    в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенными и замаскированными;
    г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов, стратегических объектов. Никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.
    Народный комиссар обороны Советского Союза маршал Советского Союза С. Тимошенко.
    Начальник Генерального штаба Красной Армии, генерал армии Г. Жуков.
    Член Главного Военного Совета РККА, Секретарь ЦК ВКП(б) Г. Маленков».
    — Подписывайте, отсылайте,— сказал Сталин.
    По своему содержанию (в том числе и приказной части) эта первая военная директива приграничным округам среди исследователей войны до сих пор считается довольно странной. На тот момент, к исходу дня 22-го июня, и Сталину, и военному главнокомандованию (Тимошенко, Жукову, Ватутину), в том числе и Маленкову, подписавшему директиву ¹ 1, отлично было известно, что от Балтийского до Черного морей на 22 июня уже развернулись фронты с врагом, нарушившим нашу госграницу. Сводка-то Главного Командования Красной Армии за 22 июня, переданная народу
через Совинформбюро, исходила от них. А Сталин, Тимошенко, Жуков, Ватутин, как разработчики директивы ¹ 1, в этом документе делают вид, как будто война еще и не начиналась. А именно к этой войне наша Красная Армия и готовилась. В приграничных военных округах, в их воинских соединениях и частях в закрытых сейфах лежали засургученные секретные пакеты, нужно было всего лишь подать соответствующий сигнал из Москвы на вскрытие этих пакетов, а там подробно было расписано, что кому делать, на какие позиции выдвигаться, как действовать с нарушителями госграницы... Об этих оперативных разработках для каждой приграничной воинской части почему-то не вспомнили. Наоборот, по «мудрому» предписанию самого Сталина к директиве ¹ 1 («никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить») действия войск по «тревоге» сковывались, то есть им запрещалось делать то, что они обязаны были
предпринимать по отношению к нарушившему наши границы врагу. Причем подписанная Тимошенко, Жуковым, Маленковым директива ¹ 1 была передана Н. Ф. Ватутину в 00  часов 30 минут, собственно, уже наступившего 23-го июня. Для передачи ее округам, а оттуда — армиям, корпусам, дивизиям, полкам исполнителям ее требовалось время, и действительно, на передачу ушло четыре часа. Преобладающее количество частей директиву ¹ 1 не получили, а те, которые получили, теперь раздумывали над дошедшим с молниеносной быстротой предупреждением товарища Сталина не ввязываться в бой, разобраться, не провокация ли это отдельных потерявших голову германских генералов.

 

 

Переглядів: 60
Дата публікації: 11:25 04.07.2018
Версія для слабо- зорих