Пошук
Посилання
 

 

Глава третья. Война: от Бреста до Гомеля

1

В довоенный период развития, реорганизации, укрепления авиации страны в Гомеле (Западный особый военный округ) на базе Гомельского аэроклуба ОСОАВИ ХИМА сформировалась 10-я Военно-авиационная школа первоначального обучения (10-я ВАШПО). Инструкторский состав был укоплектован призывом в Военно-Воздушные силы пилотов Минского, Гомельского и Харьковского аэроклубов с присвоением им командирских званий. Курсантский состав комплектовался из выпускников Минской и Харьковской специальных школ ВВС, а также сержантами и старшинами (младшими командирами) сухопутных войск Красной Армии, добровольно пожелавших продлить свою службу в военной авиации.

10-я ВАШПО, не успев приступить к практическому обучению курсантов летному делу, попала в полосу активных боевых действий.

При разработке плана «Барбаросса» (нападение на СССР) Гитлер и его высший генералитет считали, что единым мощным ударом вермахта (вооруженные силы фашистской Германии) в течение одной недели они достигнут столицы Советского Союза — Москвы — и на этом закончат молниеносную войну. Для этой цели были выработаны и утверждены два основные направления ударов групп немецких армий (фронтов): Белосток—Минск—Смоленск—Москва и второе направление — на Киев, по Украине и снова — Москва.

Для первого направления Гитлер и его генштаб создали самую сильную группировку своих войск — группу армий «Центр», а ее главнокомандующим был назначен самый опытный германский военачальник, военный консультант Гитлера, генерал-фельдмаршал Федор фон Бок, который в вермахте пользовался таким же положением, как в Советской Армии маршал Г. К. Жуков. Удар по Белоруссии фон Бок нанес с такой силой, что с ходу захватил Гродно, Брест (кроме оказывавшей сопротивление Брестской крепости), Молодечно, Слуцк, Барановичи, Минск, Бобруйск. Основные силы нашей 10-й Армии попали в окружение у Белостока, а 3-я, 13-я и остатки 10-й (не попавшие в окружение 11 ее дивизий) были окружены врагом западнее Минска, в районе Налибокской пущи. «На этих направлениях (Белосток, Налибок) наши наступающие войска совершенно перемешались с русскими дивизиями,— записал в своем военном дневнике начальник генштаба германских сухопутных сил генерал-полковник Гальдер 29 июня 41 года.— Наше командование прикладывает все силы, чтобы не выпустить из кольца окружения советские дивизии». «2-го июля все было кончено,— продолжает свои записи Гальдер.— Войска фон Бока взяли в плен 150 тысяч советских солдат и командиров, уничтожили около 1200 танков и 600 пушек...» И это — на второй неделе войны...

Мы, курсанты 10-й Гомельской авиашколы, вчерашние школьники, видели, какая неразбериха, паника охватила наши войска. А проходящие через Гомель красноармейцы рассказывали, как растерялись их командиры, отдавая команды, распоряжения, которые не поспевали за развивающимися событиями: команда поступала в то время, когда немцы уже выбили наших с занимаемых позиций, неуправляемые сверху наши части, подразделения вынуждены были действовать самостоятельно, отходили, бежали от немцев...

Захватив Минск, фельдмаршал фон Бок продолжал свое наступление на восток, к Днепру. Лишь непроходимые пинские болота от Бреста до Гомеля заметно задерживали наступательный порыв немцев. Но сначала от Бреста, через Пинск, Кобрин, по узкой нити железнодорожной насыпи (единственная дорога с твердым покрытием среди сплошных болотистых топей) плелись не управляемые командирами толпы красноармейцев, среди которых, в лучшем случае, старшим был младший командир, сержант или старшина. По всему было заметно, что патриотизма и мужества у советских воинов уже не хватало, чтобы остановить немцев. Брест обороняла советская 4-я Армия генерала Коробкова, которого судили и расстреляли вместе с командующим Западным фронтом генералом армии Д. Г. Павловым за сдачу немцам Белоруссии (но об этой трагедии в нашей повести — отдельная глава).

Приказ Сталина ¹ 227 «Ни шагу назад» был подписан им 28 июля 1942 года. По опыту гитлеровской армии, в приказе ¹ 227 приказывалось в действующих дивизиях, корпусах и армиях сформировать так называемые заградительные отряды с выставлением их на пути отступающих наших войсковых частей, соединений и объединений. Но уже в июне—начале июля 1941 года из курсантов 10-й авиашколы и других военных училищ начали формировать так называемые курсантские добровольческие отряды, которые выставлялись на железнодорожной нити Пинск—Кобрин—Речица— Гомель с целью задержания бегущих от немцев частей.

Помнится такой случай. Останавливаем легковой лимузин М-1 — был такой, одна из первых советских легковушек. Остановили потому, что на крыше лежал неизвестно за что державшийся красноармеец. Смотрим — рядом с шофером сидит командир с подполковничьими знаками отличия. На заднем сидении — женщина, а по бокам у нее — две молоденькие девушки.

— Что это означает? — спрашивает командир нашего курсантского заградотряда младший лейтенант Слипченко.— Куда следуете, товарищ подполковник? Зачем бойца положили на крышу автомобиля? Упадет ведь,разобьется...

Подполковник как ни в чем не бывало отвечает сразу на все вопросы:

— Я — командир полка,— предъявляет Слипченко документы.— Следую в Гомель, посажу в поезд свою семью и возвращусь в полк, который вот-вот подтянется к Гомелю. Ординарцу, как видите, не оказалось места в машине... Не оставлять же человека в красноармейской форме на съедение немцам...

И — прямо парадокс. Слипченко — вчерашний тракторист, а может, слесарь МТС, в июне 41-го мобилизован в Красную Армию, не имеет опыта ни службы, ни обращения с оружием. Его направили в 10-ю авиационную школу на старшинскую должность, но, как получившему десятиклассное образование, присвоили звание младшего лейтенанта и назначили помощником командира учебного авиационного отряда по строевой части. И вот этот вчерашний рабочий машино-тракторной станции, новоиспеченный младший лейтенант читает мораль кадровому командиру Красной Армии, подполковнику:

— Вы, товарищ подполковник,— Слипченко кивнул на своих курсантов,— хотя бы этих мальчишек постеснялись: мы их в школе учим, как нашу Родину защищать, а вы такой пример показываете, стыдно мне за вас.

Но тут нас поражает другая картина. Подполковник чуть ли не на колени становится перед Слипченко, просит, молит:

— Пропусти нас, младшой, оставляю тебе все свои личные документы, а сам посажу семью на гомельском вокзале в первый попавшийся поезд и тут же вернусь в свой полк...

Из кабины выпорхнули обе его дочки:

— Пропустите нас с папой. Он у нас хороший папа и уважаемый бойцами командир...

Жалко нам стало и подполковника, и девушек, стали уговаривать своего младшего лейтенанта. Да и сам Слипченко был душевным человеком, отпустил кортеж, только ординарец не захотел лезть на крышу легковушки, остался в нашем отряде. Подполковник действительно вскоре возвратился, забрал свои документы, ординарца и уехал навстречу своему полку.

Была еще одна встреча одного нашего бывшего курсанта 10-й ВАШПО с тем гомельским подполковником. 10-я ВАШПО эвакуировалась в Уфу, а некоторые курсанты того добровольческого заградительного отряда в тогдашней военной прифронтовой неразберихе затерялись среди отступающих войск 4-й армии, да так и остались в пехоте. Среди них оказался и Вячеслав Ветров. После войны Ветров учился в Военной академии имени М. В. Фрунзе. А преподавал слушателям предмет военного искусства генерал-лейтенант, в котором Вячеслав и узнал того подполковника, машину которого он задерживал на железнодорожной насыпи от Речицы на Гомель. И характерно, что тот генерал-лейтенант (по фамилии, кажется, Стрельбицкий), читая лекции о трагических событиях 1941 года, очень остро критиковал «неуча» в военном деле Иосифа Сталина. Многие в те годы «развенчания культа личности Сталина» валили на него все «шишки» неудач, просчетов,— потому, мол, и бежала наша армия от немцев. А когда Ветров (в 50–60-е годы он командовал уже стрелковой дивизией Советской Армии) набрался смелости и сказал генералу, что войну он встретил на Гомельском направлении и своими глазами видел, кто бежал от немцев, генерал-лектор сбавил свой критиканский тон, упомянув лишь, что И. В. Сталин просто растерялся в начале войны...

Наш же помощник командира авиаотряда по строевой Григорий Слипченко после эвакуации 10-й ВАШПО угодил на фронт, в сражающийся Сталинград и, будучи командиром штрафной роты, погиб. Ему было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

 

2

К нам в Гомельскую авиашколу дошел слух, что застрелился наш командующий Военно-Воздушными силами Западного фронта, Герой Советского Союза, генерал-майор авиации Иван Иванович Копец, недавно побывавший у нас в авиашколе и поставивший задачу об эвакуации школы в глубокий тыл страны (в Уфу). Одни говорили, что утром 22 июня Копец после налетов вражеской авиации на наши аэродромы взлетел на своем истребителе И-16, осмотрел с воздуха горящие советские самолеты на ближайших к Минску аэродромах, произвел посадку, зашел в свой кабинет и пустил себе пулю в висок, другие рассказывали, что генерал Копец после посадки зашел за ангар и там застрелился. По всей вероятности, герой первых схваток с фашистскими летчиками в Испании побоялся ответственности, которую чуть позже понес весь штаб, в том числе и командующий Западным фронтом генерал армии Павлов. Как позже выяснилось, из 800 потерянных, сожженных на аэродромах приграничной полосы советских самолетов 728 выпало на потери на земле утром 22 июня Западному фронту (Западному особому военному округу). В общей сложности в первый день войны ВВС четырех приграничных округов (Прибалтийского особого военного округа, ЗапОВО, КиевОВО, Одесского военного округа) потеряли почти 21 процент своих боевых самолетов. Таковы результаты эффективности внезапного налета немецких бомбардировщиков на наши приграничные аэродромы. И за это, несомненно, кто-то должен был нести ответственность. На рассвете 22 июня, в воскресенье, удары были нанесены по 66 советским аэродромам: 11 — Прибалтийского ОВО, 26 — Западного особого, 23 — Киевского особого и 6 — Одесского военных округов. Все эти аэродромы располагались в 20—70 километрах от границы, как нарочно, под носом у немцев, и на них базировалось до 70 процентов авиациионных полков того же ЗапОВО. Причем в первую очередь немцами были подвергнуты поражению те аэродромы, на которых располагались истребительные авиаполки, успевшие вооружиться самолетами новых типов.

Во второй половине дня 22 июня авиация противника стала стрелять и по более удаленным аэродромам, находящимся в 100—400 километрах от границы, в число которых попал и наш школьный гомельский аэродром...

Однажды начальник авиашколы полковник Богаченко построил курсантов, чтобы дать последние указания по эвакуации. Не успел полковник промолвить слово, как со стороны Костюковки на горизонте появились силуэты строя бомбардировщиков. Мы заволновались, а строй самолетов клином в звеньях все приближался.

— Не волнуйтесь, товарищи,— первым начал успокаивать курсантов полковник Богаченко.— Это наши, советские скоростные бомбардировщики СБ.

Богаченко был старым, опытным пилотом, который летал прежде и на СБ.

— Да, это наши бомбардировщики,— подтвердили и другие летчики-инструкторы, присланные в авиашколу из строевых частей.

Сколько было радости у нас, все эти дни спасавшихся в заранее вырытых щелях по всему учебному аэродрому!

А группа самолетов — уже почти над нами. Мы четко видим под их крыльями красные звезды.

— Ур-р-а!!! Наши, родные, советские! — на радостях курсанты начали бросать вверх пилотки.

И вдруг видим, как из скрытых бомболюков прямо на нас сыпятся кА плеобразные бомбы. Дальше я ничего не помню. Чувствую, как мощная взрывная волна перебрасывает меня с одного места на другое. Отфыркиваю изо рта песок, землю, глину, продираю глаза и — о Боже... Где-то рядом стонет и кричит кто-то из курсантов, подтягивая под себя култышку оторванной ноги. Чуть дальше куда-то ползет и тоже кричит второй курсант, волоча за собой кишки и внутренности разорванного живота. А там — еще трупы и трупы...

Поодаль вижу высокую фигуру полковника Богаченко и слышу его страдальческие слова:

— Сынки мои, сынки... как же и чем я отвечу перед вашими родителями!?.

Висок полковника переполосовала красно-черная струя крови. Надо полагать, эта чудовищная трагедия ускорила эвакуацию нашей 10-й ВАШПО из фронтовой гомельской полосы. Наши вагоны срочно прицепили к составу покидающего Гомель штаба вновь образовавшегося Центрального фронта. И мы, едва переехав железнодорожный мост через Сож, услышали громкое, душераздирающее эхо: в полноводную реку Сож рухнул целый эшелон с беженцами...

До самой станции Злынка никто из нас не был в состоянии проронить ни единого слова.

В клубе Злынковской спичечной фабрики нас собрал комиссар авиашколы, старший батальонный комиссар Калиновский и объяснил, что с нами случилось в Гомеле. При формировании нового Центрального фронта штабные отделы были размещены частью в городском парке имени Луначарского, а частью в гарнизоне 10-й авиационной школы, курсанты которой приобщены к охране и обслуживанию штаба. Гомель в то время был напичкан шпионами-разведчиками, как и все прифронтовые населенные пункты. Конечно же, немецкой авиации была поставлена задача разбомбить штаб вновь созданного советского фронта.

Кроме того, что немцы раскромсали большинство наших приграничных аэродромов, на некоторых из них противник захватил немало целых, исправных боевых самолетов. Нашлись и летчики, летавшие на них в 30-е годы, которые по тайному военному договору в нашем Липецком учебно-авиационном центре обучали и немецких пилотов. Вот их теперь посадили на захваченные бомбардировщики СБ с задачей вывести из строя штаб и управление нашего Центрального фронта. Таким образом и попала наша l0-я военная авиационная школа под мощный бомбовый удар геринговских асов. Кстати, как теперь выяснилось, сам Герман Геринг, главком гитлеровских военно-воздушных сил (люфтваффе), тоже проходил переподготовку в Липецке.

На железнодорожной станции Злынка нас догнала новость. Командующий Центрального фронта генерал-лейтенант М. Г. Ефремов своим приказом наградил медалью «За отвагу» всех курсантов нашей авиашколы, участвовавших в обороне Гомеля в качестве курсантских добровольческих заградотрядов. Меня лично эта первая моя боевая награда нашла только в 50-е годы, на 30-м году кадровой службы в Военно-Воздушных силах.

...Немецкие танки ворвались в Гомель 18 августа 1941 года, когда мы уже пересекли реку Сож и следовали эшелонами в Башкирию. Но мы знали, что мужество гомельчан, так по-братски принявших нашу 10-ю ВАШПО в начале 1941 года, не покинет их и во время немецкой оккупации. Знали, что секретарями подпольного обкома КП (б) Белоруссии в Гомеле остались И. П. Кожар, А. А. Кудак. Наш мудрый полковник Богаченко силами курсантов помогал в лесах благоустраивать партизанские лесные лагеря, а также заблаговременно готовить на хранение необходимое оружие. Я помню и фамилии двух курсантов, кандидатов в члены партии, добровольно оставшихся партизанить в Белоруссии...

 

3

22 июня в 5 часов 45 минут утра Сталин в присутствии В. М. Молотова, Г. М. Маленкова, Л. М. Кагановича, Л. П. Берия и Л. З. Мехлиса подписал поданную наркомом обороны и начальником Генштаба директиву под номером 2. Под этой второй директивой подписались те же должностные лица, которые завизировали и директиву ¹ 1.

Вторая директива своим содержанием не отличалась от первой.

Тимошенко, Жуков, Маленков подписали директиву приграничным округам ПрибОВО, ЗапОВО, Киевского особого военного округа и Одесского военного округа. Но и в текст директивы ¹ 2 Сталин вставил свои поправки: «не поддаваться провокации», «границу не переходить» и прочее, такое неконкретное, аморфное, что, естественно, сковывало действия командиров в то время, когда надо было давать мощный отпор врагу. Только военной авиации давались более конкретные задачи: «мощными ударами по аэродромам противника разбомбить основные группировки вражеских войск», но и тут были сталинские оговорки: «налеты производить на глубину вражеской территории не более чем на 100–150 километров», «налетов на территорию Румынии и Финляндии не производить. Первый вылет с пересечением государственной границы начать только с разрешения главного командования или Генштаба Красной Армии...» И удивительно то, что такие раздвоенные, неконкретные приказания Сталина через наркома обороны и Генеральный штаб отдавались тогда, когда Москве было уже известно, что фашистские бомбардировщики на рассвете 22 июня накрыли более 70-ти советских аэродромов первой приграничной полосы и на них догорали 728 наших самолетов. Чем же было наносить ответные бомбовые удары?..

Дорогой ценой расплачивались мы за колебания, а то и растерянность главы Советской страны и ее Вооруженных сил — И. В. Сталина. Как бы кто ни оправдывал его действия в первый день начала войны с гитлеровской Германией, но они шли вразрез с создавшейся обстановкой.

Уважаемый и почитаемый Георгий Константинович Жуков, находящийся в тот момент рядом со Сталиным, признавался в 1965 году: «Сталин не хотел воевать с Германией, потому что лучше других знал, что ни Красная Армия, ни страна в целом не были готовы к этой войне с передовой капиталистической Германией и ее армией. До 1939-го года у нас фактически не было настоящей регулярной Армии, были только территориальные призывы. Сталину так не хотелось воевать, что он готов был пойти на любые уступки будущему противнику, лишь бы оттянуть явно надвигавшуюся войну со стороны Германии. Вторая беда висела над нами — это то, что Сталин верил слову Гитлера, а тот злоупотреблял этим, водил за нос доверчивого Сталина и, в конце концов, перехитрил того. Когда Сталин спросил, зачем германские войска подтягиваются к советским границам, Гитлер ответил, что Германия, дескать, готовится к войне с Великобританией. Сталин, пишет Г. К. Жу-ков, был прозорливым дипломатом, понимал и видел, что и Англия, и США делают все видимое и невидимое, чтобы побыстрее столкнуть лоб в лоб фашистскую Германию с Советским Союзом. Это одна из причин того, что он старался выполнить все договорные обязательства с той же Германией и не упускал ни одного дня для подготовки страны и Красной Армии к войне именно с гитлеровской Германией. Потому даже в первых директивных указаниях июня 1941 года, ¹ 1 и ¹ 2, исходили от него предупреждения воздерживаться от ответных действий на всякие приграничные провокации. «И все это,— пишет далее Жуков,— по-моему, было единственно правильным, реалистичным курсом».

Георгий Константинович Жуков по своей природе был прирожденным полководцем и менее всего — дипломатом. Ему нечего было заискивать перед Сталиным, хотя тот немало сделал для популярности Жукова. Говоря о неудачах начального периода войны, Жуков замечал: «Головной болью Сталина в предвоенный период была неподготовленность нашей Армии к войне». Реалистом в жизни был и сам Сталин, выразившийся в свои предсмертные годы: «Я знаю, что после моей смерти на мою могилу навалят немало мусора. Но я верю и в то, что ветры истории безжалостно развеют этот мусор». Этот афоризм мы повторяем потому, что в России, кажется, приближается период, когда ветра истории начинают сдувать мусор с могилы Сталина, одна за другой на свет появляются весьма фундаментальные книги с реальным описанием очень и очень сложного международного положения Советского Союза, когда приходилось Сталину руководить страной. Один из исследователей того сложного периода Н. Чернов в книге «Заговоры против России» (Москва, 2000) пишет: «Только благодаря Сталину за короткий исторический срок у нас была создана мощная военно-экономическая база: Челябинский, Свердловский, Московский, Березников-ский, Магнитогорский, Кузнецкий, Харьковский, Запорожский, Днепропетровский, Донбасский промышленные гиганты. Это они хоть и не совсем, но успели к 1941-му году вооружить Красную Армию новыми танками, самолетами, пушками, многими другими современными типами вооружения». И все-таки гитлеровско-фашистская Германия, вместе с захваченным ею военно-промышленным потенциалом почти всей Западной Европы, превосходила Советский Союз по людским резервам в 1,6 раза, по углю — в 2,5 раза, по выплавке стали — почти в 2 раза. К 30-м годам Советский Союз отставал от передовых капиталистических стран примерно на сто лет. «И эти сто лет нам нужно было пробежать за 10–15 лет дабы не быть поглощенными ненасытными капиталистами»,— говорил Сталин и изо всех сил старался это выполнить. А Гитлер все развивал свою агрессию, подбираясь к Советскому Союзу. Да, как известно, фашизм нисколько не скрывал своих планов создать «Великую германскую империю» за счет завоевания всего мира. Сталин, пишут теперь трезвые исследователи, внимательно следил за ходом агрессивных действий Гитлера и его фашистской клики, предлагал и Англии, и Франции, и США заключить антигитлеровский пакт, но империалистические круги этих стран, наоборот, делали все возможное и невозможное, тайное и явное для того, чтобы побыстрее спустить «фашистского пса» на СССР...

Теперь известно, что еще во времена догитлеровской Веймарской республики (1922–1929 годы) Германия получала кредиты от промышленников США. Долгосрочные капиталовложения в германскую промышленность извне составляли ежегодно 10—15 миллиардов марок, из которых 70 процентов поступали из США. Таким образом, прямые капиталовложения в германскую промышленность к приходу Гитлера к власти составили 216,5 миллиардов долларов. США имели в Германии около 80 филиалов американских концернов, которые прямо работали на военные цели — на автомобильную, авиационную, химическую и др. отрасли. Начиная с 1934 года, в гитлеровскую Германию из США потоком поступали авиационные моторы, финансы и оборудование для добычи и переработки нефти и газа (трест Стандарт-оил). А Лондонский банк в 1939 году предоставил германскому рейхсбанку заем в сумме 750 тысяч фунтов стерлингов. Вплоть до периода Курского сражения 1943 года на советско-германском фронте промышленники США и Великобритании продолжали снабжать нацистскую Германию стратегическим сырьем — медью, алюминием, никелем. Как выразился тогдашний сенатор, а потом президент США Трумен: «Мы помогали тем, кто выигрывал победу...». То есть выжидали, кто — Германия или СССР — потерпит поражение во Второй мировой войне... Так что не простые, а весьма сложные узлы дипломатии приходилось развязывать и воюющим, и невоюющим руководителям, особенно единтвенному в мире социалистическому государству — Советскому Союзу, главой которого был И. В. Сталин.

Гитлер и Сталин... Автор этой повести вовсе не ставит своей задачей обелить личность Сталина после всего того, что о нем до настоящего времени наговорено и написано черными красками, однако, как воевавший против немецко-фашистких захватчиков под верховным главнокомандованием И. В. Сталина, я не собираюсь сгущать черные мазки. По-видимому, мне придется просто поделиться мыслями старшего поколения о Сталине — поколения, прожившего свою жизнь при нем. Я буду придерживаться совета английского историка-исследователя Улбрайта, выразившегося, что «если писать правдивую историю о Второй мировой войне без имени Сталина, то вообще не надо писать ничего». Не менее популярный военный писатель Константин Симонов в своих предсмертных записках «Сталин глазами его современников» тоже отмечал: «Сталин вошел в мировую историю такой величиной, которую не извратят никакие злые духи. Сталин — это непростой период жизни поколений советских людей. За Сталиным, конечно, есть непростительные грехи, за что он и подвергается осуждению, и все же, для страны, для своих соотечественников, для настоящего и будущего он сделал намного больше полезного, чем вредного. Сталин уже вошел в историю как великий человек, о нем будут и впредь писать столько, пока не выскажут всю истину...»

Переглядів: 95
Дата публікації: 11:28 04.07.2018
Версія для слабо- зорих