Анонс подій
Подій не заплановано
Пошук
Посилання
 

 

Глава четвертая. Трагедия Западного фронта. Виноват ли в этой трагедии генерал армии Д.Г.Павлов?

1

Сталина, как Верховного Главнокомандующего и главу Ставки, беспокоили фронты всех направлений советско-германского фронта. Но особенно не давало ему покоя положение на нашем Западном фронте, которым командовал генерал армии Д. Г. Павлов. Верховному ну никак не верилось, что за какую-то неделю немцы овладели Минском, словно парадным маршем прошагали почти всю Белоруссию. Чтобы разобраться в обстановке, Сталин послал на Западный двух маршалов — Б. М. Шапошникова (начальника Генштаба РККА) и Г. И. Кулика (заместителя наркома обороны). У Шапошникова обострилась болезнь, и Сталин возвратил его в Москву, Кулик был оставлен в помошь Павлову.

Дмитрий Григорьевич Павлов до начала войны с Германией считался довольно популярным военачальником в РККА. При переходе на генеральские звания ему из пяти человек (а это, собственно, маршал пехоты, потому что тогда же ввели и маршалов родов войск) присвоено звание генерала армии, как и Г. К. Жукову.

Д. Г. Павлов родился в 1897 году (к началу войны с Германией ему было 44 года). Службу в Красной Армии начал с 1919 года. Участник Первой мировой войны. В гражданскую войну — командир взвода, эскадрона, помощник командира кавалерийского полка. С 1928 года — командир кавалерийского полка, командир и комиссар (тогда были совмещены эти должности) кавалерийской дивизии. В 1928 году окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе. В качестве добровольца участвовал в первой схватке с фашистами на стороне испанского народа (1936—1939 годы). С 1937 года — начальник Авто-бронетанкового управления РККА. Участвовал в советско-финляндской войне (1939–1940 годы). В 1940-м году назначен командующим войсками Белорусского (Западного) особого военного округа, который с началом войны с Германией был переименован в Западный фронт и выставлен на главном направлении германского вермахта, нацеленного на Москву.

Несомненно, Дмитрий Григорьевич Павлов не мог не чувствовать, что на него накатываются неприятные грозовые тучи. Как только штаб фронта переехал из Красного урочища из-под Минска в лес под Могилевом, к Павлову явился генерал А. И. Еременко с приказом народного комиссара обороны С. К. Тимошенко вступить тому в должность командующего Западным фронтом. Павлова сначала потрясла мысль даже не о самой вести о снятии с должности, а о том, что на смену ему, генералу армии, Герою Советского Союза, прислали всего только генерал-лейтенанта, шестью годами позже его окончившего академию, выше командования корпусом не поднимавшегося, если не считать кратковременного командования армией на Дальнем Востоке.

Уязвленное самолюбие несколько улеглось, когда буквально через неделю прибыл и принял фронт сам С. К. Тимошенко — маршал и народный комиссар обороны. Генерал-лейтенанта Еременко маршал Тимошенко оставил в заместителях командующего фронтом, а Павлова сориентировал на то, что приказом наркома обороны назначит на формирование и командование механическим корпусом на Юго-Западном фронте, где у генерал-полковника М. П. Кирпоноса события развивались не лучше, чем на Западном. По пути к новому месту назначения, в городке Вдовске, где Павлов принимал парад войск, успешно участвовавших в летных белорусских учениях войск РККА, его перехватил какой-то генерал-лейтенант с отвисшими усами (фамилию историки не установили), который предъявил Павлову документ со словами: «Мне приказано именем советского закона, по постановлению ЦК ВКП (б) вас арестовать». К генералу армии Д. Г. Павлову подступили два рослых молодца в военной форме без знаков различия в петлицах НКВД малинового цвета.

Мехлис, на правах члена Военсовета фронта, донес Сталину, что вслед за Павловым следует арестовать и привлечь к судебной ответственности и начальника штаба Запфронта генерал-майора В. Е. Климовских, начальника связи фронта генерал-майора А. Т. Григорьева, командующего 4-й армией генерал-майора А. А. Коробкова. За что их арестовали (а потом и расстреляли), пока не знал никто, в том числе и арестованные. Предварительно на них навесили ярлыки трусов и предателей.

 

2

 

Более четверти века имена штабных работников бывшего Западного фронта были под запретом.

И вот наступило время, когда исследователей допустили к архивам. Автору этой повести также удалось прочесть стенограммы судебного разбирательства приговоренных к расстрелу. Отдельные выписки из допроса генерала армии Д. Г. Павлова подаем на страницах нашей повести, чтобы читатель сам разобрался в той обстановке и страшной трагедии суда над обреченными — позорного и неправого. Тут, как говорится, нечего ни прибавить, ни убавить — документ есть документ. Стенограмма потрясающая. Ее не придумать даже драматургу-профессионалу, самому опытному литератору...

Там же, во Вдовске, с Павлова сняли пятизвездый мундир полного советского генерала (маршала пехоты), отобрали личный пистолет, командирскую портупею, облачили в поношенную красноармейскую гимнастерку без знаков различия. Первый допрос проводил, так он назвался, следователь 3-го Управления наркомата обороны, младший лейтенант госбезопасности по фамилии (подпись неразборчива) Комаров. Перед генералом армии, Героем Советского Союза, награжденным тремя орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени (тогда — высший орден в Красной Армии), сорокачетырехлетним участником шести войн, сидел и вел допрос какой-то младший лейтенант, вряд ли толково разбиравшийся в военной стратегии. Само собою разумеется, Д. Г. Павлов категорически заявил:

— Показания буду давать только в присутствии наркома обороны или начальника Генштаба.

В этот момент в блиндаж ворвался вздыбленный от злости Мехлис:

— Это кто тут отказывается давать показания? — сверкнул стеклами очков этот коварный человек.

Павлов спокойно отреагировал:

— На вопросы обстановки на Западном фронте буду отвечать только разбирающимся в стратегии начального периода войны с фашистской Германией.

— Ах, не будешь, сволочь! — затрясся Мехлис.— Ему, предателю, подай самого Сталина?! Как заместитель Председателя народных комиссаров, как Председатель народного контроля Союза ССР, приказываю отвечать на вопросы назначенного для этой цели следователя. Вы, Павлов, теперь никто, простой арестант, предатель Родины, которых мы не успели выкорчевать до начала войны!

Павлов обратился к следователю:

— Прошу зафиксировать в протоколе, что я, крестьянин-бедняк Костромской губернии, отдавший всего себя служению своей социалистической Родине, просто не могу, не в состоянии быть ее изменником. Записали?.. А теперь, молодой человек, я готов вам отвечать, если вы сумеете понять, какая обстановка отнюдь не Павловым образовалась перед началом войны в моей родной Красной Армии. Поражение войск, которыми я командовал, произошло по не зависящим от меня причинам. Повторяю, я не изменник, злого умысла в моих действиях, как командующего фронтом, не было. Я также не виновен в том, что противнику удалось глубоко вклиниться на нашу территорию.

Между тем попался следователь, которого лично интересовало, что же произошло на территории Белоруссии, потому допытывался:

— Как же все-таки это произошло?..

На этом вопросе протокол зафиксировал паузу. Допрашиваемый замолчал, о чем-то сосредоточенно думая. Можно только догадываться, что Павлов думал о том, как бы попонятнее объяснить этому младшему лейтенанту стратегическую обстановку, сложившуюся на Западном фронте. Способен ли он понять своим лейтенантским умом движение армии, корпусов, дивизий и оставить правильные записи потомкам? А может, Павлова снова обуяла мысль о его унизительном положении: он, командующий фронтом, генерал армии, вынужден давать показания какому-то, извините, сопляку, мальчишке! Хотя бы следователя званием повыше подобрали!..

И понимая, что пауза после вопроса следователя угрожающе затянулась не в его пользу, Павлов собрал остатки воли в кулак, заговорил. Стенографист в углу беспрестанно фиксировал показания арестованного генерала, не считавшего себя виновным в страшной катастрофе (читателю эти показания будут интересны, потому что они идут от первого лица, от самого командующего фронтом):

— Я изложу обстановку, при которой начались боевые действия в Белоруссии. В час ночи 22 июня сего года по приказу народного комиссара обороны я был вызван в штаб фронта. Вместе со мною туда явились член Военного Совета корпусной комиссар Фоминых и начальник штаба фронта генерал-майор Климовских. Первым делом по телефону народный комиссар задал вопрос: «Ну, как у вас, спокойно?» Я ответил, что очень большое движение немецких войск наблюдается на правом фланге и что, по донесению командующего 3-й армии Кузнецова, в течение полутора суток к Сувалковскому выступу беспрерывно шли немецкие мехколонны. По его же донесению, на участке Августов – Сопоцкин во многих местах с немецкой стороны снята проволока ограждения. Что касается других участков фронта, то я доложил наркому, что меня особенно беспокоит группировка в Бялоподляске. На мой доклад народный комиссар ответил: «Вы будьте поспокойнее и не паникуйте, штаб же соберите на всякий случай сегодня утром. Может, что-нибудь и случится неприятное, но смотрите, ни на какую провокацию не идите. Если будут отдельные провокации — позвоните». На этом разговор закончился. Согласно указанию наркома, я немедленно вызвал к аппарату ВЧ всех командующих армий, приказал им явиться в штаб вместе с начальниками окружных штабов и оперативних отделов. Мною также было приказано командующим привести войска в боевое состояние и занять все вооружения боевого типа, в том числе и недоделанные железобетонные. На это мое распоряжение Кузнецов ответил, что, согласно ранее данным мною указаниям, патроны войскам он роздал и в настоящее время приступает к занятию сооружений. Командующий 10-й армии Голубев доложил, что у него штабы корпусов после военной игры оставлены для руководства войсками на том месте, где им положено быть по плану готовности к войне. Я предупредил Голубева, чтобы он держал войска в полной боевой готовности и ждал моих распоряжений. Коробков — командующий 4-й армии — доложил, что у него войска к бою готовы. Боеготовность Брестского гарнизона он обещал проверить. На это я Коробкову указал, что гарнизон должен быть на том месте, где ему положено по плану, и предложил приступить к выполнению моего приказания немедленно. Явившись ко мне в штаб, командующий ВВС округа Копец и его заместитель Таюрский доложили мне, что авиация полностью приведена в боевую готовность и расположена на аэродромах в соответствии с приказом НКО. Этот разговор с командующим армии происходил примерно около двух часов ночи.

Итак, мы уточнили, что в составе Западного фронта (бывшего Западного ОВО) накануне боевых действий было три армии. Одной, дислоцировавшейся в районе Гродно, командовал генерал Кузнецов. Вторая, 10-я, находилась в Белостокском выступе, ею командовал генерал Голубев. 4-я, генерала Коробкова, прикрывала Брестское направление. Теперь из документов следственного дела мы знаем и то, что в два часа ночи 22 июня командующий округом после звонка наркома обороны переговорил со всеми тремя командармами, выслушал их доклады об обстановке, предупредил о возможных осложнениях этой ночью. Что касается авиации, то командующий ВВС лично прибыл в штаб округа к Павлову. Таким образом, все были на своих местах, никто не сомкнул глаз в ту тревожную ночь. Так что распростаняемые в послевоенное время досужие упреки и вымыслы, что командующий округом генерал Павлов в субботний день с 21-го на 22-е июня якобы «преспокойно слушал в театре московских артистов, а командиров округа встретила война крепко спящими дома в постелях», не имеют под собой никаких оснований — то была наглая ложь с целью компрометирования командного состава Красной Армии.

Дмитрий Григорьевич продолжает свой рассказ следователю:

— В 3 часа 30 минут, глубокой ночью, нарком обороны Тимошенко снова позвонил по телефону, спросил, что нового. Я ответил, что нового пока ничего нет, связь с армиями у меня устойчива. Одновременно я доложил наркому, что, вопреки запрету начальника ВВС Красной Армии Жигарева не заправлять боевые самолеты и не трогать авиамоторы из НЗ, я отдал распоряжение заправить самолеты горючим из НЗ и взять оттуда же моторы, чтобы заменить неисправные на самолетах. Нарком обороны С. К. Тимошенко это мое распоряжение одобрил. В течение дальнейших 15 минут я получал от своих командующих армий доклады о положении на их участках: командующий 10-й: «У меня все спокойно». От 4-й армии: «Все спокойно. Войска выполняют поставленную вами задачу». На мой вопрос, выходит ли 22-я танковая дивизия из Бреста, Коробков ответил: «Да, выходит, как и другие части. Все идет по плану». Командующий 3-й армии доложил мне, что у него ничего нового не произошло. Войска укрепленного района (УРа) находятся на своих местах, в укреплениях, в готовности принять бой. 56-я и 27-я стрелковые дивизии также находятся на установленных местах, определенных Генштабом.

Как видим из следственных протоколов, распространяемая ложь и клевета, что «немцы в ночь на 22 июня брали советских командиров тепленькими в постелях своих квартир», не имеет никаких оснований. Все командиры, штабы находились в боевой готовности на положенных местах, войска выводились из городов, направлялись к местам боевого развертывания, причем задолго до указаний из Москвы.

Здесь честному читателю, по-видимому, приходит на ум пасквильная книга некоего Суворова (настоящая фамилия — Резун), сбежавшего за границу и оттуда старавшегося убедить читателей в том, что Вторую мировую войну (1939—1945 годы) начал вовсе не Гитлер, а Сталин, не Германия, а Советский Союз...

Можно еще как-то понять человека, изменившего Родине,— за рубежом ему хотя бы клеветой на свою Армию, в которой дослужился до звания старшего офицера, несложно заработать себе политические дивиденды. Но как можно бывшему советскому полковнику или майору на службе в разведывательном управлении не разобраться в предвоенной стратегической обстановке и Красной Армии, и страны в целом?.. Этот Резун, без всякого сомнения, знал истинное положение наших западных, приграничных военных округов. Однако потерявшему совесть перед своими соотечественниками не нужно было рассказывать, к чему готовились советские Вооруженные Силы — к наступлению или к обороне. Как теперь показывают архивные свидетельства, тогдашняя Красная Армия к июню 1943 года не была готова ни к наступлению, ни к обороне, во всяком случае с такой сильной армией, какую создали к тому времени германские нацисты.

...Д. Г. Павлов продолжал отвечать на вопросы дотошного следователя:

— После доклада народному комиссару обороны мною было дано распоряжение штабу вступить в связь с войсками в соответствии с нашим планом, и особенно — в радиосвязь. Примерно около 5 часов по междугородному телефону мне доложил обстановку Кузнецов. Он сообщил, что войска противника им сдерживаются, но что Сопоцкин в огне, так как по нему была произведена особо сильная артиллерийская стрельба, противник на этом участке перешел в наступление. Атаки пока отбиваем. Примерно в 7 часов прислал радиограмму Голубев (10-я армия), что на всем фронте идет ружейно-пулеметная перестрелка и все попытки противника углубиться в нашу оборону отбиты. Генерал Семенов — заместитель начальника штаба фронта — доложил мне, что Ломжа противником взята, но контрударом 6-й кавдивизии противник из Ломжи снова выбит. На мою просьбу точно указать положение наших частей штаб 10-й армии шифром доложил, где какие дивизии находятся, и обстановку, по которой было видно, что части на фронте успешно отражают атаки противника, нанося ему огромный урон. Он доложил также, что против частей 10-й армии действует пехота противника со сравнительно небольшим количеством танков и что быстрым ударом в районе Семятичи был застигнут и окружен противником батальон связи 113-й дивизии. На этом участке противник вывел крупные мехчасти и наши войска ведут с ним крупный бой. В некоторых местах наша пехота под давлением танков противника отходит в общем направлении на Брест. В этом радиодонесении говорилось, что командующий 10-й армии бросает в контратаку танкистов 13-го мехкорпуса (там было всего 200 тан-ков) и привлекает весь корпус для участия в общем бою и что он предполагает использовать для удара и 6-й мехкорпус, который ему был подчинен.

Вопрос:

— Как вы оценили это сообщение командующего 10-й армии и его действия?

Ответ:

— Я оценил, что противник сковывает движение нашей 10-й армии действиями своей пехоты с незначительным количеством танков с фронта и стремится нанести более мощный удар с направления Дрогочин — Нагайновка или севернее, к горловине между Беловежской пущей и Супреневскими лесами.

— Какие же указания вы дали командарму 10-й в соответствии со складывавшимися обстоятельствам для этой армии?

— В общем действия генерал-майора Голубева были правильными, я только уточнил: противотанковую бригаду немедленно вывести на свое место, развернуть западнее Михадово, рубеж южнее Белостока. Я также указал Голубеву, что ввод 6-го мехкорпуса в бой должен быть произведен лишь в случае самого сильного удара, предложил хорошенько разобраться в обстановке и, в соответствии с ней, действовать. Я сказал Голубеву, что мой заместитель Болдин немедленно выезжает к нему.

Сводки в адрес наркома обороны, в соответствии с указаниями Генштаба, посылались исправно. Я также регулярно, в соответствии с обстановкой, получал директивные указания Ставки.

Чтение стенограммы следственных материалов показывает, что Д. Г. Павлов, как командующий Западным фронтом, складывающейся критически обстановкой постоянно владел, не терялся, управление войсками поддерживал.

Он продолжает свой рассказ:

— Получив очень отрывочные данные из штаба 4-й армии о том, что эта армия в районе Жабинки собирается наносить контрудар противнику, я был поставлен этим сообщением в недоумение, не понимая, как же эта армия, все время отступавшая на 30 километров от Бреста, теперь собирается контратаковать? Запросил Коробкова и получил ответ от него, что связь с 49-й и 79-й стрелковыми дивизиями он потерял, однако место расположения 75-й дивизии знает, поддерживает с ней связь через делегатов. Коробков доложил, что он бросает корпус Оборина в контратаку против крупных механизированных сил противника, уверен в успехе, результаты контратаки донесет. Из последующих данных было видно, что Жабинка в этот день семь раз переходила из рук в руки, что наша пехота всюду выбивала пехоту противника, но все-таки Коробков под давлением немецких мехчастей начал отходить на Кобрин. Мною было передано Коробкову радиораспоряжение, чтобы он впредь не самовольничал и не бросал так легко рубежи, а дрался на каждом до разрешения на отход штабом фронта.

— Мною,— продолжает Павлов,— были посланы делегаты к Коробкову, которые получили прямое указание в категорической форме требовать от штаба 4-й армии руководить боевыми действиями вместе с командующим Коробковым, не нарушать указаний штаба фронта, предложено также донесения в штаб армий отсылать только за двумя подписями — командующего и начштаба армии. Тут же мною была двинута на помощь в его распоряжение в направлении на Картуз— Березу 113-я стрелковая дивизия. Для ускорения передвижения 113-й был выделен автомобильный полк, находящийся в Старых Дорогах. Коробкову еще было приказано, что рубеж района Картуз – Березы надо подготовить к обороне и прикрытию выброски 55-й дивизии. Все эти мероприятия были доложены наркому обороны.

Во второй половине дня Кузнецов донес, что из трех имеющихся у него радиостанций две разбиты, а одна, оставшаяся,— повреждена, он просит подбросить хотя бы одну радиостанцию. За это же время от Кузнецова поступили данные, что нашими частями оставлен Сопоцкин. Кузнецов с дрожью в голосе заявил, что, по его мнению, от 56-й стрелковой дивизии остался один номер. Я ему ответил, что рано он паникует, люди соберутся. Я спросил также Кузнецова, как используется 85-я стрелковая дивизия. Он ответил, что 85-я дивизия, развернувшись на рубеже западнее Гродно, под давлением тяжелых танков противника начала отходить на юг и юго-восток, но он, Кузнецов, бросает в контратаку танковую дивизию Стеклова и попытается этим самым восстановить положение 85-й дивизии. На мой вопрос, каково положение на его правом фланге, Кузнецов ответил, что ситуация там, по его мнению, катастрофическая, так как разрозненные части в районе Козе (севернее Гродно) с трудом сдерживают натиск противника, а стрелковый полк, находящийся между Козе и Друскенике, был смят ударом с тыла очень крупных механизированных частей, однако он сейчас собирает все, что у него есть под рукой, и бросает в район Козе. Наконец, Кузнецов спросил: «Я чувствую, что нам придется оставить Гродно. В случае чего — как быть со складами и семьями начсостава? Многие из них остались у противника». Я ответил, что при оставлении каких-либо пунктов склады и все добро, которое нельзя вывезти, уничтожить полностью. Кузнецов передал трубку члену Военного Совета Бирюкову, который снова переспросил: «Как же быть с семьями?» Я ответил: «Раз застал бой, сейчас дело командиров не о семьях заботиться, а о том, как вести бой».

В следующем донесении штабной 3-й армии Кузнецов сообщил, что противник подошел к Гродно и наши части оставляют город. По приказанию Кузнецова склады взорвали, а армия из этих складов пополнилась снарядами, патронами. В тот же день Голубев (10-я армия), чувствуя сильный натиск противника со стороны Семятичи в направлении Брест— Бельск, не разобравшись с обстановкой, донес, что немцы подступают к Бельску, в то время как противник фактически ломал нашу оборону еще под Брестом. Голубев принял решение ввести в действие механический корпус. На основании донесений командующих моих армий я и принял решение, повторюсь, что противник все-таки может быть остановлен в полосе моего фронта. Правильное то было решение или нет, но во всяком разе у меня тогда складывалось такое мнение.

— Оценивая всю обстановку,— продолжает Павлов,— я усмотрел, что штаб 3-й армии оставил Гродно и перешел в Лунно, но противник особого давления и преследования относительно 3-й армии не проявляет. На левом фланге 10-й армии ценою больших усилий противник развивает свою мощь, тесня наши части. На остальных участках 10-й армии все попытки врага перейти в наступление отбиты. В 4-й армии чувствуется полная растерянность командования, потеряно управление войсками, и противник успешно продвигается вперед, имея осью движения Бобруйско-Брестское шоссе, идущее по Пинским болотам. В зону наступательной волны немцев попал и Гомель.

В соответствии со складывающейся обстановкой, мною было приказано 6-му мотомехполку нанести удар противнику из своего исходного положения в направлении Бреста с задачей удара по мехчастям противника в районе Бреста, а по выполнении задачи сосредоточиться в районе Волковыска, откуда перейти в мой фронтовой резерв. Этот мой приказ был продублирован с самолета и по радио. На участке 3-й армии мы потеряли Августовский район. А на фронте 10-й армии части оставались на том же участке, где они должны были быть по плану, кроме левого фланга, где противник занял Цехановец, а теперь — подходы к Бресту.

В следующем донесении штаб 3-й армии сообщил, что противник подошел к Гродно и наши части оставили город. По приказанию Кузнецова склады взорвали, а армия из тех складов пополнилась снарядами и другими боеприпасами.

Части 4-й армии в то время дрались за Жабинку, но мне стало известно, что при выходе из Бреста части 42-й, 6-й и 22-й танковых дивизий были обстреляны огромным количеством артиллерии противника, который весь свой огонь сосредоточил, в первую очередь, по домам начсостава, во вторую очередь — по улицам, дорогам и по гаражному расположению. Я узнал, что тем самым противник нанес значительный урон материальной части выходящей из Бреста артиллерии, об этом мне донесли командир корпуса и командиры дивизий.

На вопрос, какие Павлов, как командующий, сделал выводы из первого боя, Павлов ответил:

— Мои выводы были и остаются таковыми, что против 10-й армии дерется по преимуществу пехота и что наша пехота успешно отбивает все атаки противника. На правом фланге против Кузнецова (3-я армия), в направлении Сопоцкина, врагом введены тяжелые танки, которые не пробиваются 45-миллиметровой артиллерией и что противник, вслед за этими танками, ввел и свою пехоту, сломав нашу оборону. На правом же фланге Кузнецова был разгромлен весь полк крупной механизиро-ванной частью противника, пришедшей с севера, из Литвы, в составе 2–3-х мехдивизий и 2–3-х мотодивизий. Это позволило мне очень силь-но опасаться разворота удара этой механизированной части в общем на Лиду.

— И какие меры вами были приняты для предотвращения прорыва фронта?

— На правом фланге мною было указано 3-й армии использовать атаку 31-го мехкорпуса в направлении Сопоцкина, частям 85-й дивизии этой же армии занять второй оборонительный рубеж западнее Гродно — на Суховоло, фронтом на север. Потрепанные части 56-й дивизии я приказал Кузнецову собрать, поставить на правом берегу реки Неман и оборонять Гродно и направление на Лиду. Почувствовав удар из Литвы, я приказал командиру 21-го корпуса (штаб в Лиде) противотанковой бригадой занять оборонительный рубеж западнее Лиды, северо-западнее 17-й стрелковой дивизии, дабы удержать его и выиграть время, давая возможность 37-й и 24-й стрелковым дивизиям сосредоточиться северо-западнее Лиды и обезопасить правый фланг от удара из Литвы по направлению к Оране. Я решил войти в связь с литовскими частями, что и было выполнено командиром 21-го стрелкового корпуса, но никаких частей в районе Ораны им найдено не было. Это распоряжение было передано и командующему 3-й армии, которому указывалось, что с момента получения этого приказа командир 2-го стрелкового корпуса со своим корпусом входит в его подчинение. 55-я стрелковая дивизия, переброшенная автомобильным транспортом, передавалась 4-й армии с задачей прикрыть Слуцкое направление.143-я дивизия сосредотачивалась в районе Обус—Лесная на усиление 4-й армии, с целью нанесения контрудара в направлении Картуз—Березы или Миловицы, смотря по обстановке. Кроме того, в этом же районе стояла 131-я дивизия, чтобы подготовить и осуществить контрудар 4-й армии в направлении Картуз – Березы. К тому же в этом районе на подготовленном рубеже по реке Щаре стояла в готовности нанести удар на Ружаны или Пружаны 131-я дивизия. Но не все получалось так, как задумал я как командующий фронтом. Даже мой заместитель генерал-лейтенант Болдин, посланный мною в 10-ю армию к Голубеву, был не в состоянии на месте организовать контрудар в направлении Бреста. В помощь командовавшему 3-й армией Кузнецову выехал представитель Ставки Верховного Главнокомандования маршал Кулик, но сначала маршал заехал в 10-ю армию, положение которой нас продолжало беспокоить более всего. Там по ходу боя гитлеровские генералы выпустили свои конно-механические силы, а у Голубева в резерве был только один кавалерийский корпус имени Сталина, которым командовал генерал-майор И. С. Никитин. Но, разумеется, кавалерийские сабли не могли рубить танковую броню и сталь... Как ни приберегал Голубев свою кавалерию, но корпус Никитина был полностью окружен противником и пленен вместе с комкором. Я видел, предугадывал эту катастрофу, но ничем помочь Голубеву не мог. Все мои резервы к тому времени — фронтовые резервы — были полностью израсходованы, причем Ставка и в дальнейшем их мне не обещала.

Судя по стенограмме следственных материалов по делу Д. Г. Павлова, следователю не терпелось задать вопрос:

— И все-таки почему немцам удалось прорвать ваш фронт и углубиться так быстро на нашу территорию?

Ответ:

— Вопрос этот весьма сложен. Точно и справедливо на него ответит только время, когда не прокурорско-судебные протоколы, а документы и факты покажут, что не одни Павловы и другие фронтовые командующие были виноваты в том, что так молниеносно вспыхнула война с Германией, а ее войска так быстро продвигались в глубь советской территории. Мы в своем Белорусском, Западном военном округе знали наверняка, что вот-вот начнется война с немцами, потому что на наших глазах гитлеровские войска концентрировались на советских границах. Штабы, командиры всех степеней не спали, не дремали. Из всех каналов разведки знали также о готовности немецкой авиации нанести по нам удар с воздуха; с постов ВНОС (воздушное наблюдение, оповеще-ние и связь — авт.) нам сообщили о перелете государственной границы авиацией противника через четыре минуты, а приграничные аэродромы это сообщение получили значительно раньше, но подняться в воздух наши летчики-истребители не смогли, так как еще не успели научиться летать в ночных условиях на только что полученных новых самолетах, чтобы противостоять германскому налету.

— В таком случае, зачем же надо было сосредотачивать самолеты округа прямо под носом германской авиации, у самой приграничной полосы?

На этот вопрос Павлов дал такой ответ:

— По этой части мы у себя в округе выполнили приказ народного комиссара обороны. Командующий ВВС округа генерал И. И. Копец рассосредоточил боевые самолеты согласно карте-схеме, утвержденной начальником Военно-Воздушных сил РККА генералом Жигаревым.

Конечно, Д. Г. Павлов, в то время, еще не успел узнать того, что мы сегодня можем прочитать в архивах, да и откровенных публикациях: до начала боевых действий с германскими войсками, например, новый превосходный истребитель ЛАГГ конструкции Лавочкина, Гуревича, Гурьянова успели освоить всего лишь 22 % летчиков наших приграничных Западных округов, а новейший первоклассный самолет «Петляков-2» конструктора В. В. Петлякова, который первоначально конструировался как высотный истребитель дальнего перехвата, освоили около 70 % наших летчиков, но они вступили в бой с германской авиацией с мизерным количеством тех, весьма сложных по технике пилотирования, самолетов. Например, я убыл на фронт всего с пятичасовым налетом на Пе-2. И таких «вояк», как я, на фронтах Отечественной войны были сотни, тысячи, им непосредственно в воздушных боях, под обстрелом вражеской зенитной артиллерии и немецких истребителей, пришлось долетывать, совершенствоваться в летной практике. Отсюда и потери.

По утверждению современных исследователей войны, не лучше были подготовлены к боевым действиям и советские танкисты. Подсчитано, что в среднем каждый наш танковый экипаж участвовал в одной-трех атаках, после чего выходил из строя, в то время как немецкий танковый экипаж проводил до 15 боев. Почему? Да потому, что танкисту Красной Армии вплоть до начала войны на практическое вождение танка отводилось всего пять часов. Страна испытывала острый дефицит горючего. К июню 1941 года, например, в том же Западном особом военном округе было в запасе всего 300 тонн горючего. Что, в Генштабе, в наркомате обороны не знали о таком смехотворном запасе топлива для техники приграничного, не простого, а особого округа?!..

Если бы следователи, допрашивавшие генерала Павлова, в то военное время прочитали сказанное Георгием Константиновичем Жуковым гораздо позже, а напечатанное только в 90-х годах, что мы «вступили в войну, еще продолжая быть отсталой в промышленном отношении страной в сравнении с той же Германией», то они с такой дотошностью не пытали бы бывшего командующего, осмелюсь сказать, главным фронтом открывшейся войны. Но стенограмма зафиксировала, что следователи, видно, для себя уясняли причины гигантской катастрофы на Западном фронте. А арестованный командующий все пытался что-то разъяснить военным юристам, неглубоко разбирающимся в стратегии войны:

— На Брестском направлении на наши 6-ю и 42-ю дивизии обрушились сразу три немецких механизированных корпуса, которые превосходили эти две наши дивизии и по численности, и по вооружению более чем в пять раз. При таком соотношении сил командующий 4-й армии Коробков растерялся, начал терять управление своими войсками и, по-видимому, не смог в достаточной мере прикрыть основное направление своими силами, хотя бы подтягиванием к этим позициям 49-й дивизии. На 6-ю и 42-ю дивизии на этом же — Брестском направлении, противником была брошена огромная масса бомбардировочной авиации. По докладу Коробкова, эта авиация со всей тщательностью отслеживала расположение нашей пехоты, а пикирующие бомбардировщики противника выводили из строя орудие за орудием. Господство авиации противника было полным, тем паче, что наша истребительная авиация уже в первый день одновременным ударом противника в 4 часа утра по всем аэродромам была в значительном количестве выбита, даже не поднявшись в воздух.

Бывший командующий не уклонялся от прямых вопросов: как видно, он и сам пытался разобраться, что же привело к трагедии. Павлов, естественно, тогда еще не мог знать всех причин крупных поражений своих войск — слишком мало времени прошло с момента первых боев, всего каких-то две недели. Только сейчас, когда наконец открылись военные архивы, стало примерно ясно, почему Западному фронту не сопутствовал успех.

Отвечая на вопросы следователей, Павлов оперировал теми сведениями, которыми он располагал, как недавний командующий фронтом — не менее и не более того. Но, в принципе, как видно из стенограмм допроса, он в основном правильно обозначал болевые точки всей нашей тогдашней Красной Армии и, конечно же, как командующий, правильно ориентировался в обстановке, не терялся, отдавал четкие указания, принимал решения.

Павлов был совершенно прав, с негодованием отвергая обвинения следователя в беспечности командного состава в ночь, когда войска вермахта вторглись в пределы СССР. Командиры, штабы соединений, частей — все были на своих местах, находились в войсках, а не в городских квартирах, как это и поныне пытаются изобразить иные беллетристы. Наши командиры в большинстве своем превосходили упорством, мужеством своих противников — офицеров бандитского гитлеровского вермахта. Сам Дмитрий Григорьевич Павлов в создавшейся крутой для его фронта ситуации проявлял, прямо скажем, сверхчеловеческие терпение, выдержку, мужество, достойные полного генеральского звания. Не смыкая глаз ни на минуту в первые две военные ночи, он сумел в районе Картуз—Березы всетаки остановить на одни сутки лавину гитлеровских механизированных воинских соединений, а также сорвать сильный вражеский удар на Брестском направлении, на Бельск и Городок, обеспечить планомерный отход наших 155-й, 143-й и 121-й дивизий на рубеж обороны по реке Щаре. Нет, генерал армии Д. Г. Павлов не терял управление войсками. Будет грешно не вспомнить удачные бои армий Павлова в районе Слонима: там были наголову разбиты передовые танковые части немцев. А на Слоним противником были брошены целых три механизированных корпуса.

Теперь-то мы видим и понимаем, что Д. Г. Павлов, как командующий, не в состоянии был остановить гитлеровскую военную силищу на участке своего фронта, не остановили немцев тогда (в 1941-ом) и на других направлениях общего советско-германского фронта. Понимал ту общую обстановку и Д. Г. Павлов. «Основной причиной всех бед,— говорил он на следствии,— считаю огромное превосходство танков противника и его новой материальной части, огромное превосходство авиации врага».

Смелую метаморфозу выдвинул современный российский историк-исследователь Б. В. Соколов: уцелел бы Западный фронт от разгрома в Белоруссии, если бы им, скажем, командовал не Д. Г. Павлов, а Г. К. Жуков?..

И этот же историк Соколов сам отвечает, что эти два известные советские военачальника до войны были одинаковыми генералами армии (по воинскому званию) только один — везунчик, а другой — неудачник. Пожалуй, и при командовании Западным военным округом (фронтом) прославленным (впоследствии) маршалом Жуковым трагедии этот округ все равно бы не избежал. Почему? Да потому что к началу войны тот же Жуков, будучи начальником Генерального штаба, тоже не успел изменить невыгодных позиций армий ЗапОВО, потому что расположение армий по госграницам определял лично Сталин, а перечить ему никто не мог. Да и советская военная доктрина к июню 1941 года была наступательной, а не оборонительной. Б. В. Соколов приводит такой пример: став начальником Генштаба, Г. К. Жуков 21 июня специальной шифртелеграммой отменил некоторые мероприятия командования Прибалтийского военного округа по усилению боеготовности. Предписывалось на основании личного указания Сталина отменить введение светомаскировки, потому что, дескать, это через местное население станет известно германскому правительству и в результате может вызвать военный конфликт.

Вот и выполнил начгенштаба указания И. В. Сталина... Не мог Жуков также предотвратить разрушение и разоружение укрепленных районов (УРов) по старой госгранице СССР (до 1939 г.), не мог также не знать, что в Белоруссии и в Украине подтянуты к границам военные аэродромы.

Кстати, Павлов сразу после начала боевых действий настаивал на отводе своих уцелевших войск от госграницы, дабы осмотреться и спасти их хотя бы частично от разгрома. Из Москвы одна за другой полетели шифровки: «Прекратить паниковать! Немедленно перейти в контрнаступление! Выбить немцев за пределы СССР!» Увы, печальный прецедент повторился и на Юго-Западном фронте, где Сталин тоже приказал генерал-полковнику М. П. Кирпоносу временно отвести войска к линии Днепра, защищать Киев до последнего патрона, до последнего бойца, Киев не сдавать! И, как оказалось, упорство и личные желания Сталина оказались слишком дорогими для нас: одних только пленных советских солдат и командиров на Юго-Западном немцы захватили 660 тысяч человек. В окружении погиб и сам командующий ЮЗФ Герой Советского Союза Михаил Петрович Кирпонос. И кто знает, если бы остался в живых М. П. Кирпонос, не постигла бы и его трагическая судьба Д. Г. Павлова?..

...Д. Г. Павлов был арестован днем 4 июля 1941 года. А суд над ним состоялся 22 июля 41-го года. Протокол закрытого (почему, от кого закрытого?.. Если от правдивой огласки, то, как известно, закрытое всегда со временем становится явью) судебного заседания оставлен для истории в одном экземпляре с грифом «совершенно секретно». И тоже: от кого «совершенно секретно»? По-видимому, сами вершители судеб людских таким строгим грифом умывали руки перед общественностью за то, что своими подписями покарали честных советских генералов, до последнего своего дыхания добросовестно и доблестно выполнявших свой солдатский долг.

Вот перед нами текст того кощунственно-несправедливого приговора закрытого заседания Военной коллегии Верховного суда Союза ССР:

«Именем Союза Советских Социалистических Республик Военная коллегия Верховного Суда Союза ССР в составе председательствующего армвоенюриста (воинское звание, приравненное к генералу армии — авт.) В. В. Ульриха, членов — диввоенюристов А. М. Орлова и Д. Я. Кандыбина, в присутствии секретаря, военного юриста А. С. Мазура на закрытом судебном заседании в г. Москве 22 июля 1941 года рассмотрела дело по обвинению:

1. Павлова Дмитрия Григорьевича, 1897 года рождения, бывшего командующего Западным фронтом, генерала армии.

2. Климовских Владимира Ефимовича, 1895 года рождения, бывшего начальника штаба Западного фронта, генерал-майора.

3. Григорьева Андрея Терентьевича, 1889 года рождения, бывшего начальника связи Западного фронта, генерал-майора

— в преступлениях, предусмотренных статьями 193-17/б и 193-20/б Уголовного кодекса РСФСР.

4. Коробкова Александра Андреевича, 1897 года рождения, бывшего командующего 4-й армией, генерал-майора,— в преступлениях, предусмотренных статьями 193-17/б и 193-20/б Уголовного кодекса РСФСР. Предварительным судебным следствием установлено, что подсудимые Павлов и Климовских, будучи у командования фронтом, в период начальных военных действий германских войск против Советского Союза проявили трусость, бездействие власти, нераспорядительность, допустили развал управления войсками, сдачу противнику оружия без боя и самовольное оставление боевых позиций частями Красной Армии, тем самым дезорганизовав оборону страны и создали возможность противнику прорвать фронт Красной Армии.

Обвиняемый Григорьев, являясь начальником связи Западного фронта и располагая возможностями и военными соединениями, проявил паникерство, преступное бездействие по части обеспечения организации связи фронта, в результате чего с первых дней военных действий было нарушено управление войсками и нормальное взаимодействие между воинскими соединениями, а связь фактически была выведена из строя.

Обвиняемый Коробков, занимая должность командующего 4-й армии, проявил трусость, малодушие и преступное бездействие в возложенных на него обязанностях, в результате чего вверенные ему войска понесли большие потери и были дезорганизованы.

Таким образом, обвиняемые Павлов, Климовских, Григорьев и Коробков вследствие своей трусости, бездействия и паникерства нанесли серьезный ущерб Рабоче-Крестьянской Красной Армии, создали возможность прорыва фронта и тем самым совершили преступления, предусмотренные статьями 193-17/б, 193-20/б Уголовного Кодекса РСФСР.

Исходя из изложенного и руководствуясь статьями 319-й и 320-й УПК РСФСР, Военная коллегия Верховного Суда СССР постановила:

Павлова Дмитрия Григорьевича, Климовских Владимира Ефимовича, Григорьева Андрея Терентьевича и Коробкова Александра Андреевича лишить воинских званий: Павлова — «генерала армии», а остальных троих — воинского звания «генерал-майор» и подвергнуть всех четырех высшей мере наказания — расстрелу с конфискацией всего лично им принадлежащего имущества.

Нa основании статьи 33 УК РСФСР возбудить ходатайство перед Президиумом Верховного Совета СССР о лишении осужденного Павлова звания Героя Советского Союза, трех орденов Ленина, трех орденов Красного Знамени, юбилейной медали в ознаменование 20-летия РККА и осужденных Климовских и Коробкова — орденов Красная Звезда и юбилейных медалей «20 лет РККА».

 

Приговор окончательный, кассационному обжалованию не подлежит.

 

Председательствующий В. Ульрих.

Члены — диввоенюристы А. Орлов, Д. Кандыбин».

 

В своих словах на суде В. Е. Климовских, А. Т. Григорьев, А. А. Коробков признали предъявленные им обвинения по военной командной деятельности в начальные дни войны, но утверждали, что с их стороны не было даже мысли о предательстве родного Отечества, в том числе и родной Красной Армии, в которой они выросли до генеральских званий.

Дмитрий Григорьевич Павлов, когда ему дали прочитать текст предъявляемого ему обвинения, сказал: «Прошу и требую исключить из обвинения всякие формулировки о какой-либо моей вражеской деятельности, у меня такого не было и в мыслях, не то что в действиях. Здесь, на суде, я только повторю то, что дал в показаниях еще 7-го июля: на моем Западном фронте с первого дня войны случилось то, что случилось со всей нашей Красной Армией,— она просто не была готова к войне с таким сильным врагом, как германский вермахт. И все эти ваши формулировки, что я способствовал немцам так бить мою Красную Армию — настоящий абсурд. Те, кто думают, что именно я подорвал обороноспособность и Красной Армии, и страны в целом,— настоящие безумцы. Да, я не в состоянии был в полной мере организовать управление войсками в первые часы войны, потому что не было положенных радиостанций, а Ставка мне их не дала. Мне не дали возможности лично доложить Ставке и о других причинах отступления моего фронта, меня никто не принял в Москве, а присланный мне в помощь маршал Кулик — сам затерялся где-то в войсках. Потому, хоть сейчас прошу суд доложить партии и правительству, товарищу Сталину, что на Западном фронте ни у кого из нас, генералов, и других командиров пониже — никакой измены, никаких помыслов о предательстве не было».

Много напраслины было в судебном постановлении по делу штабистов Западного фронта, того, что не встретить даже в стенограммах следствия, например, что «они нанесли серьезный ущерб Красной Армии» или «создали возможность немцам для прорыва фронта»...

Что ж, такова была привычка карательных органов, в том числе и Ульрихов, угодить «всемудрому» И. В. Сталину. К слову будет сказано, В. В. Ульрих со званием наивысшего армейского юриста до Павлова пересудил с приговором расстрела немало довоенных военачальников, в том числе и маршалов Блюхера, Егорова, Тухачевского. А в «деле» Павлова Ульрих даже перестарался. Когда Сталину на стол положили проект постановления Военной коллегии Верховного Суда СССР на генерала Д. Г. Павлова и его штаб, Сталин, по воспоминаниям его личного секретаря А. Н. Поскребышева, был недоволен и сам лично вычеркнул из текста то, что ему не понравилось:

— Уберите из текста всякую чушь о каком-то о предательстве, измене.—Здесь Ульрих злоумышленно перепутал понятия: неумение, да и растерянность с изменой, предательством Родине,— и написал своим синим карандашом: «У Павлова и его помощников по командованию фронтом никакого предательства не было».

Угодничество перед властью у советского народа, да и по всей Российской империи,— беда не меньшая, чем сталинские репрессии, именно от такого угодничества и приспособленчества и происходят те самые зловредные предательства, измена, веками сопутствовавшие огромной русско-славянской нации. Разумеется, это личное мнение автора этой повести и его единомышленников, так что пусть не вменят его в порок всем моим дорогим соотечественникам.

Автор этих строк исходит из того, что, скажем, члены Военной судебной коллегии, по человеческой чести и совести, могли бы разобраться (на то они имели высокие воинские, генеральские — пусть и юридические — звания) в том, почему наша «и могучая, и сильная армия» так прытко побежала от наступающих немцев? Перед ними-то на плахе лежали живые человеческие головы... Те самые Ульрихи наверняка могли найти в записях то, что стало известно теперь самым простым историкам: удар гитлеровских армий был такой силы и мощи, что с 22 июня по 3 июля войска Западного фронта генерала армии Д. Г. Павлова потеряли до 70 процентов своего личного состава — 417 729 человек, из которых 341 012 человек — безвозвратно, 3 332 танка, 1 809 орудий. Нахлынувшие на Белоруссию военные силы 22 июня 1941 года превосходили силы советского Западного фронта в 6—8 раз, а на направлениях главных ударов — и того больше. С первого часа 22 июня 1941 года гитлеровское командование ввело в боевые действия 190 своих дивизий против 170 советских, причем германская дивизия имела по 16 859 человек, а с советской стороны из 170 дивизий 144 имели численность по 8 тысяч человек, а остальные — всего по 5 тысяч. Танков немцы бросили в первый бой 4 300 машин, а мы — 1 540 (притом большинство — устаревших). Боевое соотношение самолетов: немецких — 4 980, мы — снова 1 540, артиллерийских пушек и минометов — 47 200 против 37 050 единиц.

Что ж, Ульриха такие данные тогда (июль 1941 г.) не интересовали, он старался добросовестно исполнить желание Сталина, переложить на других вину за его, Сталина, собственные просчеты и ошибки в подготовке страны и армии к войне. Генерал Павлов и его штабисты как раз и попались первыми под горячую руку. А ведь можно было и тогда, в июле 1941-го, спокойно разобраться, почему так бежала наша «никем непобедимая» Красная Армия от немцев? Сумела же та же Военная коллегия суда, спустя 16 лет, в июле 1957 года, вынести решение: «Приговор Военной коллегии от 22-го июля 1941 года в отношении генералов Д. Г. Павлова, В. Е. Климовских, А. Т. Григорьева и А. А. Коробкова отменить, дела по ним прекратить и закрыть за отсутствием состава преступления». Правда, подпись председательствующего под решением Военколлегии 56-го года стояла уже другая, не зловещего В. Ульриха.

Так неужели понадобилось правосудию 16 лет, чтобы разобраться в невиновности преданных Родине солдат с генеральскими званиями?..

В июле 1941 года генерала армии Д. Г. Павлова в спешном порядке расстреляли, а присутствовавших на том же Западном фронте (в Белоруссии) представителей Ставки Верховного Главнокомандования маршалов Шапошникова, Ворошилова, Тимошенко, Кулика тогда даже не наказали малейшим замечанием.

 

 

Переглядів: 66
Дата публікації: 11:29 04.07.2018
Версія для слабо- зорих