Анонс подій
Подій не заплановано
Пошук
Посилання
 

 

Глава пятая. Оболганый забытый маршал

1

О маршалах Советского Союза К. Е. Ворошилове, С. М. Буденном написано немало книг, сложено ле-генд, спето песен. А вот о таком же герое гражданской войны, как и они, о Григории Ивановиче Кулике, маршале, да еще и Герое Советского Союза,— не прочесть сейчас ничего.

Между тем это был преуспевающий советский военачальник. В гражданскую войну он командовал артиллерией 5-й, 10-й, 14-й и 1-й Конной армий. С 1921-го года Г. Кулик — начальник артиллерии Северо-Кавказского военного округа при командовании этим округом С. М. Буденного. Потом командовал стрелковыми дивизией, корпусом. Закончил особый факультет Военной академии. Во время фашистского мятежа в республиканской Испании воевал добровольцем на стороне Республики. После возвращения из Испании Г. И. Кулик — заместитель начальника, затем — начальник Главного управления артиллерии РККА. Участвовал в советско-финляндской войне, за что отмечен званием Героя Советского Союза. В 1940 году назначен заместителем народного комиссара обороны Союза ССР. В том же году Г. И. Кулику присвоено звание Маршала Советского Союза. В армейских кругах поговаривали, что такой служебный рост и отличия Григория Кулика происходили потому, что он слаженно сработался со Сталиным и Ворошиловым при обороне Царицина во времена гражданской войны. Но это было не совсем так. За личные мужество и отвагу, за командирские способности Г. И. Кулик, кроме Звезды Героя, был отмечен тремя орденами Ленина (тогда — наивысшей правительственной наградой в Союзе), тремя орденами Красного Знамени (высшая военная награда). Не кого-нибудь, а маршала Кулика с маршалом Шапошниковым Сталин посылал на самый трудный и опасный Западный фронт. И совсем не личная вина знаменитых маршалов Советского Союза: и Ворошилова, и Буденного, и Кулика — в том, что они сохранили взгляды (задатки и способности) участников гражданской войны, привыкли лихо махать саблями в кавалерийских атаках. Не один Кулик, но и легендарные Ворошилов с Буденным проявили полную неспособность командовать армией в войне с гитлеровским вермахтом. Маршал Г. И. Кулик прибыл в 10-ю армию, чтобы помочь не слишком опытному генерал-майору Голубеву разобраться в тактике и стратегии нарастающего боя, а он, маршал, пo старой привычке, чуть ли не с клинком наголо, вместе с бойцами, бросился в атаку на врага, видимо, считая это лучшим примером. В том хаосе перемешавшихся войск (своих и чужих) и затерялся Григорий Иванович. Не выходил на связь ни с армейскими, ни с фронтовыми штабами. Генерал армии Павлов, конечно же, забил тревогу, сформировал и разослал на поиски маршала специальные опытные группы разведчиков.

Забеспокоился и Сталин о своем соратнике по гражданской войне. Маршал А. М. Василевский писал: «Сталин стал часто вспоминать своего старшего сына Якова, пропавшего без вести на фронте. Яков — в плену. Конечно, это плохо, что сын Сталина оказался в руках гитлеровцев. Но нам не хватало, чтобы немцы пленили еще и советского маршала... Гитлер раструбит на весь мир, что Советы довоевались — на их сторону перешел сам Маршал Советского Союза Кулик». И Павлову было приказано усилить розыски Кулика.

Специальные фронтовые и специальные московские отряды рыскали по лесам и болотам, а маршал не находился. Участвовал в розысках и наш авиашкольный курсантский отряд с фотографиями маршала Кулика в карманах гимнастерок.

Один белорусский журналист (назовем его Аверьяном Степановичем) рассказывал:

— Война в Белоруссии началась с такой тревоги, неразберихи, суматохи, что все люди — и гражданские, и военные — попали словно на раскаленную докрасна сковородку, на которой обжегся не один генерал Павлов, но и маршалы. Мне, например, в составе розыскного отряда штаба Западного фронта пришлось участвовать в поисках затерявшегося в массе отступающих наших войск Маршала Советского Союза Кулика. Ну, выехал в войска маршал и где-то пропал.

Наш отряд, возглавляемый опытнейшим разведчиком из Москвы майором Ковровым, прошарил всю северную и центральную части Белоруссии — и безрезультатно. Спустились в Полесье. В непроходимой глухомани Припятских болот наткнулись на облепленного грязью и заросшего щетиной цыгана. Знаем, что цыгане — народ вольный, всегда тянутся на степные просторы, поближе к населенным пунктам, где можно чем-то поживиться — украсть, обмануть, выгадать.

Откуда же в Припятских дебрях мог появиться цыган?.. Не иначе, как немцы оставили или выбросили здесь шпиона или диверсанта!..

— Откуда ты? Кто ты? — спрашиваем.

А цыган прибодрился, сам переходит в наступление, требовательно-приказным голосом говорит:

— Кто вы такие?! Кто из вас старший, если вы — красноармейцы? Я Маршал Советского Союза Кулик,— и предъявляет красную книжечку с гербом Советского Союза.

Майор Ковров читает: «Предъявитель сего удостоверения — Маршал Советского Союза, заместитель народного комиссара обороны СССР Кулик Григорий Иванович».

Вот те на: всматриваемся то в фотографию, то в лицо заросшего щетиной цыгана — глаза одни и те же, и сабельный шрам выше левой брови тоже заметен.

Цыган требует немедленно извиниться перед ним, доставить командованию, что мы и исполнили.

В 50-е годы при службе в Белорусском военном округе мне посчастливилось встретиться еще с одним бывшим добровольцем первых схваток с фашистами, происходивших в республиканской Испании. Я собирал материалы о судьбе генерал-майора авиации Тхоре Григории Илларионовиче, война которого с фашизмом тоже началась за испанскими Пиренеями. Павел Иванович Будько (из Пружан) рассказывал: «Да, я в качестве волонтера в 30-е годы помогал республиканцам в Испании подавлять фашистский мятеж. Там мне было известно имя не только летчика-камерадо Григория Тхора, работавшего под началом ге-нерала Дугласа (советского советника комбрига Смушкевича), но знавал я и комбригов Павлова и Кулика. Только по-разному относилось республиканское командование к этим двум нашим советникам. Павлова они ценили как толкового, полезного командоро-советника, а Кулика испанцы называли «генералом но-но», то есть «нет-нет». За время пребывания в Испании Кулик сумел освоить всего два испанских слова — «рот-фронт» — и только потому, что это выражение у них было символи-ческим приветствием. Ну, еще я слышал, что Кулик лихо ходил в рукопашные атаки на мятежников да умело стрелял из пушки. Так неужели нашему всевидящему Сталину этого было достаточно для того, чтобы по возвращении Кулика из Испании поручить ему командовать всей артиллерией Красной Армии? Да и Дмитрию Григорьевичу Павлову не по плечу было командовать фронтом... В должности пониже он, не сомневаюсь, отличился бы блестяще...». Вот таковы рассуждения и, пожалуй, правильные бывшего капитана Красной Армии.

Григорий Иванович Кулик родился в 1890 году на хуторе Дудниково близ Полтавы в семье крестьянина-бедняка. Военную службу начал в царской армии в возрасте 22 лет, служил в артиллерии. В Красной Армии остался добровольно с первых дней ее формирования. В гражданскую войну служил начальником артиллерии 5-й, 10-й Красных армий, а затем начальствовал артиллерией, в частности, в 1-й Конной армии С. М. Буденного, где и сблизился с К. Е. Ворошиловым и И. В. Сталиным. С 1921 года — начальник артиллерии Северо-Кавказского воен-ного округа. С 1930 года командовал дивизией, а с 1932-го — стрелковым корпусом. Затем Г. И. Кулик назначался заместителем начальника Артиллерийского управления Красной Армии (1939 г.), а когда был арестован «по делу Тухачевского» начальник этого управления Н. А. Ефимов, Г. И. Кулика назначили начальником Артуправления РККА. В этой должности Кулик вместе с С. К. Тимошенко участвовал в советско-финляндской войне (1940 г.), был удостоен звания Героя Советского Союза. Тимошенко после этой войны был назначен народным комиссаром обороны страны, а Кулик — заместителем наркома обороны. Одновременно оба эти начальника стали и Маршалами Советского Союза (1940 г.).

Первой женой Г. И. Кулика была немка, дочь кулака Пауля из Ростовской области. На почве национальных и социальных причин Григорий Кулик расторгнул брак с Лидией Яковлевной Пауль и женился на овдовевшей Кире Ивановне Симонич. Как пишут, эта женщина была необычайной красоты, но вскоре выяснилось и то, что ее отец одно время был начальником царской контрразведки в Гельсинфорсе и, может быть, поэтому сама Кира Симонич, став женой маршала, не порывала связей с широким кругом своих знакомств. Первый муж Киры Симонич по фамилии Шапиро Ефим Абрамович, как оказалось, был связан с иностранными разведками (этот Шапиро был крупным непманом). Братья же Киры Симонич отбывали наказание за антисоветскую деятельность в местах не столь отдаленных. Г. И. Кулику предложено было развестись с Кирой Симонич. Но Григорий Иванович не захотел расставаться с красавицей-женой. Тогда ее тайно арестовали и увезли на Лубянку в «личное распоряжение Лаврентия Берии». Поправимся в вышесказанном: только после ареста второй жены Кулика произвели в маршалы и в замнаркома обороны.

Григорий Иванович долго не мог прожить без женщины. На одном из молодежных вечеров, где маршал присутствовал гостем, он присмотрелся к десятикласснице, которая и стала обладательницей титула третьей жены маршала Кулика.

Ольга Яковлевна Михайловская была на 32 года моложе Григория Кулика. Она приходилась внучкой Александру Михайловичу Михайловскому-Данилевскому — герою Отечественной войны 1812 года, адъютанту самого Михаила Илларионовича Кутузова, фельдмаршала, полководца. Надо полагать, здесь сработал инстинкт величия фамилии, потому юная Ольга, давая согласие на бракосочетание, не посчиталась с возрастом «жениха»... Уже в зрелом возрасте Г. И. Кулик осилил полный курс учебы в Военной академии имени М. В. Фрунзе, что в 30-е годы считалось почти исключительным обстоятельством для образования командиров Красной Армии.

Да что там Павел Будько из какого-то глухого хутора Пружанского района Белоруссии! Мне посчастливилось присутствовать на юбилейной встрече (40-летие начала Великой Отечественной войны) в тогдашнем Комитете ветеранов войны (Москва, Гоголевский бульвар), где выступали известные военачальники-ветераны минувшей войны. И сколько было там высказано горечи и боли за проигранные сражения, за позор отступления, за огромные потери. Особенно не стеснялись в выражениях в адрес маршала Г. И. Кулика. Запомнились слова одного четырехзвездного генерала:

— Знаете, какой был кругозор у Кулика? Как вести огонь из одного полевого орудия времен гражданской войны, он, конечно, знал и, может быть, умел. И этот человек накануне войны руководил артиллерией всей Красной Армии! Вот и наруководил столько, что едва разобрались потом, когда грянула война. Перед самой войной расформировал многие противотанковые артиллерийские части, механизированные корпуса словом, исправил «вред», нанесенный Тухачевским.

— Да малограмотным, бесперспективно думающим был этот человек,— согласился другой генштабист.— Выпуск автоматов объявили ненужным, в ущерб государственным интересам. Кому, мол, нужны эти «пукалки», которые и бьют-то всего на 20—30 метров? Прицельный огонь вести из них невозможно, по мысли Кулика, лишь рассеивающий: это, дескать, сколько же патронов потребуется на огромных российских просторах! А немцы поперли на нас не с винтовками, а со «шмайсерами»...

— Предел, потолок Кулика — артиллерийский полк, не выше,— жестко говорил третий.— А его вознесли на головокружительную высоту, поручили заниматься вопросами вооружения всех наших войск! Не по Сеньке оказалась шапка. Сталин, конечно, понял это и довольно быстро, уже через несколько месяцев после начала войны, снял Кулика со всех постов, разжаловал из Маршалов Советского Союза в генерал-майоры. Слишком много вреда принес этот незадачливый военачальник.

Кто бы ни упоминал имя Кулика, никто не произнес ни одного доброго слова в его адрес. Поразительно! О Берии, злодее и кровавом палаче, и то иногда отзывались более-менее сочувственно. Относительно Кулика — никаких исключений в оценках. Как-никак, все-таки Маршал Советского Союза, Герой Советского Союза, трижды кавалер ордена Ленина, трижды — ордена Красного Знамени! Правда, с середины 70-х годов стала наблюдаться какая-то «оттепель» вокруг его имени. Один из знатоков закулисной жизни сильных мира сего, Н. А. Зенькович, рискнул с другой стороны вспомнить Григория Кулика. В своем очерке «Оболганный и забытый» этот историк отмечал: «...Кулик — из буденновцев. Вместе с Ворошиловым и Сталиным оборонял Царицын в девятнадцатом. После изгнания Троцкого и смерти Фрунзе все ключевые военные посты стали занимать выдвиженцы из 1-й Конной: Тимошенко, Москаленко, Апанасенко, Рокоссовский, Тюленев — это ведь закадычные дружки Семена Михайловича. И Кулик тоже из этой компании. Сталин доверял только тем, кого знал лично».

— И что, Кулик совсем был бесталанным военным? — возникнет вопрос у читателей этих строк.— За что же тогда награждали маршала Кулика?..

Н. А. Зенькович полагал, что не был он совсем бездарным. Просто коекому удобно было многие неудачи на кого-то списать, переложить свою вину на других. Кулика расстреляли в пятидесятом. А сталинские маршалы свои мемуары начали писать в шестидесятые, когда еще не набрались духу писать правду о прошедшей войне. А из могилы голоса не подашь, написанного не опровергнешь. Мертвые-то ведь сраму не имут.

По одним свидетельствам, Кулик — отчаянно храбрый человек, талантливый организатор. Действительно, у него было три ордена Красного Знамени, как у знаменитых героев гражданской войны. Плюс три ордена Ленина и звание Героя Советского Союза. И награды, и звания в 1941 году были отобраны. По другим сведениям, наиболее распространенным, Кулик — малограмотный человек, не умеющий широко и масштабно мыслить.

Были крупные служебные неприятности и у генерала армии Петрова (кстати, это единственный командующий фронтами Отечественной войны, кто не был удостоен маршальского звания), но они описаны видными советскими писателями: Симоновым, Карповым. А о Кулике почему-то никто не написал ни строчки.

 

2

 

В ночь с 9 на 10 ноября 1941 года заместитель наркома обороны СССР Маршал Советского Союза Григорий Иванович Кулик находился в Ростове в качестве представителя Ставки Верховного Главнокомандования. Маршала срочно вызвали к телефону. Сталин сказал:

— Северному Кавказу угрожает серьезная опасность со стороны Крыма. По имеющимся сведениям, державшая там оборону 51-я армия в беспорядке отступает к городу Керчь. Есть угроза, что противник сможет переправиться через Керченский пролив, овладеть Таманским полуостровом и выйти на северокавказское побережье и Кубань. Выезжайте немедленно на Таманский полуостров и в город Керчь. Помогите командованию 51-й армии не допустить противника форсировать Керченский пролив, не дать ему овладеть Таманским полуостровом и выйти на Северный Кавказ со стороны Крыма. Для усиления 51-й армии ей передается 302-я горная дивизия, расположенная на северокавказском побережье, нужно скорее ее собрать и форсированным маршем двинуть к Керченскому проливу. Примите меры в отношении правильного ее использования.

Буквально через несколько минут Москва снова потребовала Кулика к телефону. На этот раз звонил маршал Шапошников:

— Григорий Иванович, Верховный просил передать вам его приказание об отбытии на Тамань.

— Борис Михайлович, он только что сообщил мне об этом.— Кулику доставляло удовольствие, что слушавшие его разговор с Москвой командарм 56-й Ф. Н. Ремизов, член Военсовета армии А. И. Мельников и первый секретарь Ростовского обкома партии Б. А. Двинской, доверенное лицо Сталина, знали, кто с ним сейчас разговаривал по правительственному телефону ВЧ.

О миссии маршала Кулика в Ростове уже ходили разные слухи. Поговаривали, что Григорий Иванович попал в немилость к Сталину, что военная удача отвернулась от главного артиллериста Красной Армии с первых дней немецкого нападения, что посланный Сталиным маршал Кулик вместо помощи командованию Западного фронта сам чуть было не попал в немецкий плен, да чудом избежал его, переоделся в крестьянский зипун и плетеные лапти, перемешался с беженцами и вышел на свою сторону. После этого за Г. И. Куликом в Армии прилипло прозвище «маршал в лаптях». А. М. Василевский рассказывал: «Однажды захожу в кабинет Сталина, а у него сидит Кулик. Сталин, оживившись, обращается ко мне: «Александр Михайлович, если не приходилось видеть маршала в лаптях, так посмотри на него...» Но тогда Сталин еще не был лишен чувства товарищеского отношения к своему соратнику по царицынским боям в гражданскую войну и после Белоруссии поручил Г. И. Кулику командование 54-й армией Волховского фронта. Имелось в виду, что 54-я армия с внешней стороны пойдет на прорыв блокадного кольца Ленинграда. Этой армией маршал Кулик прокомандовал не полных два месяца, в сентябре 1941 года был отозван оттуда, так как не выполнил просьбы Г. К. Жукова, посланного тогда на спасение города, перейти на прорыв кольца окружения в запланированное время...

...Если Ростову угрожала 1-я танковая армия Э. Клейста, то в Крым рвались танкисты 11-й армии Э. Манштейна. Им противостояли ослабленные 51-я Отдельная армия генерал-полковника Ф. И. Кузнецова и части эвакуированной из Одессы Приморской армии генерал-майора И. Е. Петрова. Пытаясь сдержать танковые полчища, они отступали с тяжелыми боями к Керченскому полуострову и Севастополю. Чтобы улучшить управление сухопутными и морскими силами, действующими в Крыму, Ставка Верховного Главнокомандования объединила их, создав командование войск Крыма во главе с вице-адмиралом Г. И. Левченко. За день до прибытия Кулика в Керчь, 10 ноября, вице-адмирал Г. И. Левченко докладывал на имя Сталина: положение исключительно тяжелое и ежедневно осложняется. Обороняющиеся части совершенно деморализованы и небоеспособны. Они не в состоянии удержать Керченский полуостров. Вызывала большое опасение возможность потери всей материальной части артиллерии и техники. Командующий объединенными крымскими войсками адмирал Левченко просил разрешения у Верховного приступить к эвакуации с Керченского полуострова войск матчасти и техники.

Как встретила Кулика Тамань? По дорогам тянулись в беспорядке отходящие тылы, группами и в одиночку брели бойцы. Конечно, Григорий Иванович пришел в ярость, наткнувшись на отступавший в беспорядке целый стрелковый полк во главе с командиром, который бросил фронт три дня назад, переправился через Керченский пролив и уже подходил к городу Темрюку. Дрожащим от страха голосом командир полка лепетал бессвязно, что армия разбита, все бегут.

Кулик из этого полка создал несколько заградительных отрядов, приказал им останавливать отступавших, приводить их в чувство. Видимо, иного способа прекратить бегство деморализованных остатков частей не было. Дальнейшее уяснение обстановки повергло маршала Кулика в глубокое уныние. Ему стало ясно, что в Крыму нет ни одной части, которая была бы способна прикрыть полуостров. Обнаружилось также отсутствие оборонительных сооружений, за исключением одиночных окопов, вырытых пограничниками и бойцами подтянувшегося сюда горного полка. Немцы каждую минуту могли совершенно беспрепятственно высадить свой десант. Еще в большее расстройство пришел Кулик, когда на следующий день прибыл в Керчь. Подъезжая к городу, опытный артиллерист определил, что бои идут уже в районе крепости. А это — катастрофа, поскольку крепость расположена на господствующих высотах. Противник обстреливал город южнее пристани, где был расположен штаб 51-й армии. Добравшись к этому штабу, маршал понял, что ни командующий этой армией, ни его штаб не владеют обстановкой, заверяя представителя Ставки, что Керченская крепость находится еще в их руках...

Командующего Крымским фронтом адмирала Левченко Кулик обнаружил в пещере неподалеку от крепости. Прячась от вражеского артиллерийского обстрела, Левченко и его штаб были не в курсе событий. Видя это, практичный Кулик взял с собою члена Военсовета 51-й армии корпусного комиссара А. С. Николаева и повез на передовую, чтобы тот своими глазами увидел обстановку и доложил потом военным советам и армии, и фронта. По дороге маршал осыпал комиссара упреками:

— Смотри и сам расскажи засевшим в пещере своим командующим, что крепость уже в руках немцев, да и господствующие высоты юго-западнее города тоже заняты врагом.

Встреча маршала Кулика с командующими 51-й армией и Крымским фронтом произвела на него удручающее впечатление. Тот и другой докладывали, что держатся пока главным образом благодаря артиллерии, что пехоты у них почти нет, там лишь собранные в основном тыловики-повара, писари штабные, каптенармусы. Другого резерва у них нет...

Командир одной дивизии докладывал маршалу:

— Ловим бегущих по городу, сажаем в оборону, а они через два-три часа разбегаются. Бросают оборону при малейшем нажиме противника...

Г. И. Кулик серел лицом, беспомощно разводил руками: «Где же это видано, чтобы сооруженную для неприступности крепость захватили несколько десятков вражеских солдат!? И почти без боя! Какое позорище!»

Панику и неразбериху увидел маршал Кулик и на самой пристани. У причалившей баржи в буквальном смысле дрались между собой красноармейцы и краснофлотцы. Побросав оружие, даже вещмешки, они отталкивали друг друга, чтобы первыми взобраться на палубу баржи, которая должна была отчалить на Таманский полуостров.

А по пристани все била и била вражеская артиллерия...

Вернувшись к оставшемуся Левченко и еще раз обсудив с ним соотношение сил и действия немцев, Кулик пришел к выводу, что больше двух дней армия оборонять город и пристани не сможет. Выход один — организованно перебросить войска на Таманский полуостров, спасти все вооружение, в первую очередь артиллерию, а также технику. Если этого не сделать, то немцы разобьют остатки армии, которых и без того осталось всего ничего — одиннадцать с половиной тысяч бойцов, две тысячи орудий и столько же автомашин, да тысяча лошадей. Немцы заберут всю технику и вооружение и по пятам отступающих бойцов нашей армии ворвутся на Таманский полуостров, а оттуда — на Северный Кавказ. Сдержать противника нечем, а из Закавказья раньше 12–15 суток ждать подхода двух-трех дивизий не приходится.

Объявив такое решение, Кулик приказал Шевченко, командующему войсками Крыма, срочно составить план по обеспечению перехода армии на Таманский полуостров и как моряку самому лично возглавить переправу. Командующему 51-й армии генералу Батову и члену Военного совета этой армии Николаеву маршал приказал организовать оборону Керчи и пристаней. Начальнику штаба 51-й и второму члену Военного совета была поставлена задача перейти в Тамань и обеспечить там прием войск и, главное, укрепить оборону Таманского полуострова. На подготовку к отходу Кулик дал два дня.

13 ноября Кулик сам уехал в Тамань, тогда же он отправил в Ставку шифротелеграмму с грифом «Особо важная», в которой доложил о состоянии армии и предпринятых им мерах. В то же время адмирал Левченко направил Сталину доклад о том, что войска, не имея достаточного количества оружия, в частности автоматов, потеряли всякую сопротивляемость, фронт фактически еще кое-как сдерживается двумя полками прибывшей 302-й стрелковой дивизии. Левченко донес Сталину: «Сегодня мною принято решение о переправе с Керченского на Таманский полуостров ценной техники, тяжелой артиллерии, специальных машин, излишнего автотранспорта».

В ночь с 15-го на 16 ноября главные силы армии были переброшены с Керченского на Таманский полуостров. Вывезли все вооружение, технику. В течение последних трех суток бойцы, переброшенные из Керчи, зарывались в таманскую землю. И вдруг Кулик 16 ноября получает от Сталина ответ на свой доклад от 13 ноября. Ему и Левченко предписывалось во что бы то ни стало удержать плацдарм на восточном берегу Керченского полуострова. Телеграмму подтвердил от Ставки маршал Шапошников. Г. И. Кулик ахнул, за голову схватился: как же это выполнить, если вся армия уже переправлена на Таманский полуостров?..

Холодный пот прошиб маршала: а не подумают ли в Кремле, что он струсил, сбежал из Керчи? Но ведь он лично занимался строительством укреплений, где надлежало, по его убеждению, развернуть устойчивую оборону, сам выбирал места для артиллерийских позиций, руководил инженерными работами. Неужели им, из Москвы, было виднее, что тут делалось и делается?..

Гром еще не грянул над головой Г. И. Кулика, но тучи уже грозно сгущались над его маршальскими звездами. 18 ноября он доложил в Ставку о том, как развернуты войска переброшенной на Таманский полуостров армии. Одновременно маршал поднял вопрос о замене адмирала Левченко генерал-лейтенантом Батовым («армией с 12–14 ноября фактически командую я»). Проинформировал также, что завтра, судя по обстановке, если она будет осложняться в районе Ростова, он сам вылетит туда.

Действительно, все указывало на то, что танковая армия Клейста перешла в генеральное наступление на Ростов и на переправы через Дон. В тот критический момент соседняя, 9-я армия Южного фронта открыла правый фланг 56-й армии Ремезова, неожиданно уйдя в район Шахтинского. И 56-я, по сути, осталась одна перед наступающим противником. Ей пришлось заново перестраивать оборону. Вместо фронта на запад пришлось повернуться на северо-запад, север, и даже северо-восток. Длина обороны вместо прежних 20 километров увеличилась в три с половиной раза. Плотность обороны была заметно разрежена. Противник вел наступление на 15-километровой линии обороны тремя танковыми и тремя мотодивизиями. Кулик, собираясь в Ростов, переключил всю авиацию крымской группы войск, а также воздушную мощь Черноморского флота на поддержку армии генерала Ремезова (56-й). На 19-е он поставил задачу сделать минимум три самолетовылета всей авиации. Однако немецкие танковые колонны неудержимо рвались к Ростову. Угроза прорыва фронта в полосе 56-й армии стала реальностью.

Прилетевший в Ростов за день до катастрофы встревоженный Кулик увидел, что измотанные войска занимали оборону уже на последнем рубеже — в двух-трех километрах от окраины города. Ремезов навсегда запомнил, как ранним утром разъяренный маршал потребовал везти его на главное направление. Он встречался с бойцами и командирами, воодушевлял их, передавал приказы и просьбу Сталина: город не сдавать ни в коем случае. Кое-где он исправил недочеты в обороне, особенно силен был заместитель наркома обороны в организации артогня.

Когда немцы перешли в решительное наступление, Кулик был на тех участках, где противник вклинивался либо прорывал оборону. Ремезов и Мельников (член Военсовета 56-й) были свидетелями того, как маршал лично водил пехотные подразделения в контратаки, отбивал артогнем танки противника. До глубокой темноты маршал Кулик находился в войсках, на самых угрожающих направлениях.

Было несколько критических ситуаций, когда казалось, что маршалу не удастся остаться невредимым. Иногда складывалось впечатление, что он сознательно ищет смерти на передовой. Однажды так припекло, что пришлось ввести в бой последнюю роту охраны штаба армии. За винтовки брались высшие командиры. «Очень нехорошо, с нашей точки зрения, ведет себя Григорий Иванович,— беспокоился командарм 56-й, докладывая о ситуации по прямому проводу Шапошникову.— Сегодня его жизнь неоднократно была на волоске».

Самым благоразумным в том безвыходном положении было, пожалуй, просить у Сталина разрешения уйти в отставку. Эта мысль все чаще возникала у командующего армией, и кто-то осмелился даже высказать ее первым вслух. Кулик так свирепо глянул на смельчака, что у того душа ушла в пятки. Маршал все еще надеялся на перелом. Каждая отбитая атака, каждый временный успех казались ему началом перелома. Ближе к вечеру случилось непоправимое: 80 танков противника стремительным броском прорвали оборону и с ходу ворвались в Ростов с северозапада. Стрелковый полк и два артиллерийских дивизиона до единого человека полегли насмерть под гусеницами и пулеметным огнем врага. И хотя около 20 немецких танков были подбиты, судьба города была решена. Измотанные части отходили к переправам через Дон.

Кулик с командованием армии покинул здание обкома партии, где располагался Военный совет. Причем Кулик ушел последним, когда немцы уже ворвались на первый этаж здания. Отходили на Батайск. Рассказывают, что на Григория Ивановича Кулика без боли нельзя было глядеть. Лицо маршала словно омертвело, глаза остекленели. Конечно, он предчувствовал, какое объяснение предстоит ему давать в Москве, в Ставке, Сталину... Кто его знает, как бы все повернулось, если бы он внял советам и все-таки попросил бы Ставку о разрешении на отход еще в Ростове?.. Теперь же сообщать о том, что войска сдали Ростов, то есть доводить это до ведома Ставки, приходилось из Батайска. Несомненно, свершившийся факт позора предстояло разделить, а может быть, полностью принять на себя, как высшему военному начальнику, представителю Ставки на этом участке фронта. И это сразу после аналогичной ситуации в Керчи, куда Кулик был послан самим Сталиным!..

Надо было срочно возвращать Ростов, бесславно отданный врагу 21-го ноября. В Батайске Кулик спешно готовил план контрнаступления. По его замыслу, Ростов должна была отбить все та же 56-я ремезовская армия.

29 ноября ее части очистили город от захватчиков. Менее чем через месяц началась Керченско-Феодосийская десантная операция, в результате которой был возвращен и Керченский полуостров. Но Г. И. Кулику уже не пришлось испытать триумфа победителя. В канун контрнаступления советских войск под Ростовом маршала срочно отозвали в Москву. Его звезда на этот раз закатилась.

 

3

 

1-го декабря 1941 года в 2 часа 45 минут ночи из Москвы в Ростов на имя первого секретаря обкома ВКП(б) Б. А. Двинского ушла шифрованная телеграмма с грифом «Совершенно секретно». Телеграмма — обширная, поэтому читателям этой повести приведем лишь отдельные выдержки: «Теперь можно считать доказанным, что ростовские военные и партийные организации оборону Ростова вели из рук вон плохо и преступно легко сдали Ростов. Оборонительная линия перед Ростовом была уступлена противнику без сколько-нибудь серьезного сопротивления. В самом Ростове не было сделано необходимых заграждений. Чердаки, крыши, верхние этажи домов не были использованы для уничтожения противника гранатами, пулеметным и ружейным огнем. Никакого сопротивления рабочих в Ростове Вами не было организовано. Все это является грубейшей ошибкой ростовских военных и партийных организаций. Все это надо немедля исправить, чтобы не повторилось еще раз позорной сдачи Ростова. Сообщите, что Вы предпринимаете для этой цели. Мы хотели бы также знать, какую роль играл во всей этой истории сдачи Ростова Кулик. Как он вел себя —помогал защите Ростова или мешал? Мы хотели бы знать и о роли Ремезова и Мельникова. Ждем Ваших сообщений. И. Сталин».

Приведем отдельные выдержки телефонограммы из Ростова, датированной 5-м декабря 1941 года за подписью первого секретаря обкома ВКП(б) Двинского:

«Товарищ Сталин!.. Длинно рассказывать все детали, но факт тот, что одни части были смяты, другие уже в самом городе отступали, дрогнув. Город был окружен с трех сторон, по всем направлениям сил не хватало, наступление 37-й и 9-й армий страшно запаздывало, и у нас не было ни одного человека в резерве во время внутригородской обороны. Нависла угроза беспрепятственного открытия дороги на другой берег. Нынешний успех (имеется в виду изгнание немцев из города — авт.) удался, так как враг был сильно истощен борьбой за Ростов и нам было чем ударить с юга.

В самом Ростове дрались, и крепко дрались. Третье — сейчас работу исправляем. (Далее идет перечисление принимаемых мероприятий — авт.).

Четвертое — маршал Кулик руководил всей операцией, для чего мы и считали его призванным, рассматривая как безусловный военный авторитет. Я лично считаю, что он несколько суматошный человек, работает вразброс. В дальнейшем, в случае необходимости, следует прислать сюда другого, поспокойнее и рассудительнее. Ремезов и Мельников во всем без спора следовали за Куликом. Оба эти товарища друг без друга — никуда. Мое мнение, как члена Военного совета и секретаря обкома, в таком положении всегда остается изолированным, а длительно спорить некогда, так как время острое. Мне передали все громадное войсковое хозяйство, очень запущенное, и мне же надо усиленно заниматься областью, я разбрасываюсь, и получается нехорошо. Считаю, что Ремезова и Мельникова для пользы дела следовало бы рассадить, Мельникова перевести на другое место, так как слишком великая спайка этих товарищей — не на пользу обороне.

Товарищ Сталин! В 65-ти километрах от Таганрога мы сдерживали врага в течение 43-х дней, и он был наказан. Тяжело слышать слова о позорной сдаче, когда удалось вернуть крупный город и выгнать врага.

Прошу разрешить мне зачитать Вашу телеграмму, кроме персональных вопросов, Военному совету и обкому партии. Двинский». Как видим, бывший помощник Сталина (а Двинский был таковым до Ростова) тактично, но довольно справедливо отводил обвинения, которые можно принять на его личный счет. Сталин упрекал его в отсутствии сколько-нибудь серьезного сопротивления, сетовал даже, что не были использованы чердаки и крыши верхних этажей домов. Скорее всего, Сталин вспомнил оборону Царицына в гражданскую войну. Двинский осмелился не согласиться, доказывая, что в новых условиях судьба городов решается полевыми армиями, а не рабочими ополчениями в уличных боях.

В отношении Кулика бывший помощник Сталина, теперешний секретарь обкома партии, отлично знавший вождя, почувствовал интуицией, что Иосиф Виссарионович ждет от него не общих выражений о «какой-то суматошности и несобранности», а конкретной компрометации. И этот опытный кремлевский царедворец пустил в ход нужные эпитеты: «Товарищ Сталин! До сдачи Ростова 21 ноября 1941 года Кулик целый месяц был в Ростове и я три недели работал под его начальством в армии. На словах Кулик все время подчеркивал свою веру в победу Советского Союза под Вашим руководством... На деле он, да и другие военные, вели себя пораженчески (это слово доносчик подчеркивает жирной чертой — авт.), не верили в возможность защиты от танковой атаки врага и в эффективность простейших средств борьбы против них. Так, 17-го октября меня, как секретаря обкома партии, вызвали в штаб СКВО (Северо-Кавказский военный округ — авт.), и Кулик, только что приехавший с поля боя, заявил, что силы после упорного сражения под Таганрогом исчерпаны, что задержать противника на пути к Ростову нельзя ничем, а я, как секретарь обкома, должен вывести безоружное население из города...— И далее клеветник продолжает: — Такие настроения у Кулика возникали при каждом нажиме немецких танковых лавин. Я не знаю, что Вам докладывает Кулик, но думаю, что он преувеличивал как насчет танков у врага, так и насчет числа уничтоженных нами танков».

Не обошелся Двинский и без такого поклепа на Г. И. Кулика: «Не знаю, как вел себя Кулик в Краснодаре,— там он жил на своей даче, закрытой от посторонних глаз, но личное поведение Кулика в Ростове... В отношениях с женщинами он вел себя осторожно, если не обманывал их (во время наших отсутствий). Один раз уезжал куда-то против обыкновения без адъютанта. Подозрения в развратном образе жизни Кулика имеют основания». Как видим, в обвинениях нет ни одного факта. Ушлый секретарь знал силу воображения Иосифа Виссарионовича: признать пьянки Кулика — значит признать его, Двинского, участие в них... Здесь ростовский секретарь обкома партии оговаривается: «Ваше предупреждение лично Кулику по телефону, при чем я присутствовал, также не могло остаться без последствий: в выпивках и с женщинами Кулик стал вести себя более скрытно».

Одним словом, к разбушевавшемуся сталинскому гневу относительно маршала Кулика его бывший сатрап подлил достаточно горячего масла...

Однако что же произошло с Куликом? Почему начали втаптывать в грязь его имя?..

 

4

 

В конце ноября 1941 года был арестован вице-адмирал Г. И. Левченко, командующий войсками Крыма. 25 января 1942 года Военная коллегия Верховного Суда СССР осудила его на десять лет лишения свободы с формулировкой «за оставление Керченского полуострова и г. Керчи». Но, буквально, через шесть дней, в Ставке Сталина (видно, опомнились) Указом Президиума Верховного Совета СССР судимость с Левченко сняли и заменили посылкой на фронт с понижением в зва-нии до капитана первого ранга (полковник). Должность ему дали обидно малую — с заместителя народного комиссара Военно-Морского флота СССР понизили до командира Кронштадтской военно-морской базы. Впрочем, должность замнаркома Военно-Морского флота Г. И. Левченко вновь занял с 1944 года.

Следствие и суд над адмиралом Левченко снова вытащили на поверхность «дело маршала Г. И. Кулика». Теперь Куликом занялся лично Л. П. Берия. 26 января 1942 года на имя И. В. Сталина поступил документ с грифом «Совершенно секретно». Слева наискосок резолюция: «Тов. Кулику. Прошу представить свои объяснения письменно. И. Сталин». А документ этот гласил: «Государственному Комитету Обороны СССР:

Товарищу Сталину.

При этом представляю протокол допроса арестованного Левченко Г. И., бывшего командующего войсками Крыма.

Левченко признал себя виновным (а кто у Берии не признавал себя виновным? — авт.) в том, что под влиянием фашистской пропаганды о непобедимости германской армии и мощи ее техники был настроен пораженчески, поддался панике и, не организовав отпора врагу, вопреки приказу Ставки Верховного Главнокомандования Красной Армии, сдал противнику значительную часть территорий Крыма с городом Керчь».

В отношении маршала Кулика в бумаге Берии записано: «Маршал Кулик, являясь уполномоченным ГКО, как показывает Левченко, вместо принятия мер к обороне города Керчь, своими пораженческими настроениями и действиями способствовал сдаче врагу этого важного в стратегическом отношении города...

Народный комиссар внутренних дел СССР Л. Берия».

Сталин не стал читать собственноручно написанное неграмотное по слогу и стилистике объяснение Кулика, заставил перепечатать его на машинке. Вот отдельные фрагменты, по всей вероятности подкорректированного, объяснения Кулика:

«1. Когда я прибыл в Керчь, ознакомился с обстановкой, лично объехав фронт, я пришел к выводу, что отстоять Керчь и пристани этими войсками невозможно, так как главные высоты непосредственно над городом с юга, юго-запада и запада уже были заняты противником, сам же город не укреплен. Отбить у врага эти позиции было тоже невозможно деморализованными войсками, ведь они были неспособны обороняться. Привести их в порядок ввиду упорного наступления противника также не было возможности. Чтобы удержать город и пристани, нужны были минимум две-три стрелковые дивизии, которых там не было и неоткуда было их ждать. Считаю, правильным было мое решение не дать добить остатки армии, не отдать противнику артиллерию, вооружение, организованно переправить армию на Таманский полуостров и выйти на Северный Кавказ. Эту задачу я выполнил. Фактически с этого момента руководил остатками армии и организацией обороны на Таманском полуострове я, так как Левченко настолько раскис, что он не смог провести эту довольно серьезную операцию в довольно сложной обстановке. Армия была переброшена, вооружение и артиллерия были спасены, и полностью разгромить нашу армию врагу не удалось. Если некоторые стратеги считают, что в том положении можно было поступить иначе, то они глубоко ошибаются или не хотят понять той обстановки».

«Если некоторые дающие Вам показания, исходя из обстановки, находят мое решение паникерством, пораженчеством и даже преступлением, то я не виновен в том, что они не имеют самых элементарных познаний в военном деле. Нужно было бы усвоить, что самые большие преступники — командиры, которые дают заведомо невыполнимый приказ, который войска выполнить не в силах, сами гибнут, а приказ так и остается невыполненным. Что же касается моей трусости, то я до сих пор не знал, что я трус, хотя воюю уже шестую войну в своей жизни. У меня к Вам, товарищ Сталин, одна просьба — прикомандировать сюда тех, кто называет меня трусом, чтобы Вы сами убедились, кто из нас трус.

3. Я не знаю, почему довели Армию до такого состояния, в каком я ее встретил, но я считаю, что руководить сухопутной армией адмирал Левченко совершенно не мог, так как ничего не понимал в сухопутной тактике и стратегии. Его назначение командующим войсками Крыма было большой ошибкой».

В период с 30 января по 6 февраля 1942 года Г. И. Кулик отправил Сталину не одно личное письмо в надежде, что они вызовут понимание со стороны Сталина. Увы, объяснения маршала мало что изменили в его судьбе. А Григорий Иванович, как мог, пытался возбудить к себе чувство милосердия: «Я считаю, что моя вина в тысячу раз усугубляется тем, что я не оправдал Вашего личного доверия ко мне. Я Вам лично обязан моим ростом. Вы меня, бывшего крестьянского парня, вырасти-ли в политическом отношении и более того — ввели в состав ЦК ВКП(б). А в отношении военном я дорос до самого большого звания в Красной Армии —Маршала Советского Союза. Весь мой рост, я еще раз повторяю, осуществлялся под Вашим личным руководством, начиная с 1918 года. Прошу поверить мне, товарищ Сталин, что если я и не выполнил Вашего приказа, то это я сделал не по злому умыслу и не потому, чтобы игнорировать Ваш приказ, нет, а потому, что мне на месте казалось, что я не могу дать генеральный бой на Керченском полуострове и потопить противника в проливе, не имея на то сил и устойчивой связи с Вами, со Ставкой...».

Ничто, никакие мольбы Григория Ивановича Кулика не доходили до глубины души Иосифа Виссарионовича.

6 февраля 1942 года последовало снабженное грифом «Совершенно секретно» Постановление Государственного Комитета Обороны. В нем пять пунктов:

«1. Государственный Комитет Обороны установил, что т. Кулик обязан был в своих действиях по обороне Керчи и Керченского района руководствоваться следующими приказами Ставки Верховного Главнокомандования:

а) Главной задачей Черноморского фронта считать активную оборону Севастополя и Керченского полуострова всеми силами (приказ Ставки за подписью Сталина, Шапошникова и Кузнецова — наркомвоенмора от 7 ноября 1941 года).

б) Удержать Керчь во что бы то ни стало и не дать противнику занять этот район (приказ от 14 ноября 1941 года за подписью т. Шапошникова, данный по распоряжению тов. Сталина).

2. Вместо честного и безусловного выполнения приказов Ставки и принятия на месте решительных мер против пораженческого настроения командования Крымских войск, Кулик в нарушение приказа Ставки и своего воинского долга санкционировал сдачу Керчи противнику и своим

паническим поведением в Керчи только усилил пораженческие настроения и деморализацию в среде командования Крымских войск.

3. Попытка Кулика оправдать самовольную сдачу Керчи необходимостью спасти находящиеся на Керченском полуострове вооружение и технику только подтверждает, что т. Кулик не ставил задачи обороны Керчи во что бы то ни стало, а сознательно шел на нарушение приказа Ставки и своим паникерским поведением облегчил врагу временный захват Керчи и Керченского полуострова.

4. Государственный Комитет Обороны считает, что такое поведение т. Кулика не случайно, так как оно имело место также при самовольной сдаче Ростова без санкции Ставки и вопреки ее приказу».

И, наконец, самый страшный, пятый пункт постановления ГКО:

«5. На основании всего вышесказанного, Государственный Комитет Обороны постановляет привлечь к судебной ответственности маршала Кулика и передать его дело на рассмотрение прокурора СССР. Состав суда определить особо».

Постановление подписано председателем Государственного Комитета Обороны И. Сталиным.

Потрясенный и ошеломленный донельзя, Кулик снова предпринимает попытки обратиться к И. В. Сталину, отлично зная, что все происходит и свершается по его воле. Конечно, слезливые письма вполне заслуженного военачальника были плодом простой человеческой наивности: «Товарищ Сталин! Я еще и еще много раз сознаю, что я сделал очень большое преступление перед ЦК ВКП и лично перед Вами, не оправдав доверия ЦК и лично Вашего. Прошу ЦК ВКП(б) и лично Вас, товарищ Сталин, простить мне мое преступление... и даю честное слово большевика, что я больше никогда не нарушу приказа и указания ЦК ВКП и лично Ваши, а также прошу, дорогой товарищ Сталин, дать мне возможность искупить мою тягчайшую вину, поручить мне в боевой обстановке самую ответственную задачу — и я ее выполню».

Но материалы по Г. И. Кулику уже обрабатывала прокуратура Союза ССР. И все они несли на себе печать духа Постановления ГКО — духа Сталина.

Прокурор СССР в своем расследовании в дело Кулика ничего нового не внес, он слово в слово переписал текст Постановления Государственного Комитета Обороны, лишь сформулировал его как решение прокуратуры: «...Допрошенный 09.02.1942 года маршал Кулик Г. И. под тяжестью фактов вынужден был признать, что он не выполнил приказ Ставки об обороне Керчи и района, не ставил перед собой и задачи такой. Прибыв на место, сразу же отдал распоряжение об отходе. Кулик признал, что объективно ничего не изменил в создавшейся там обстановке. Все это он признал лично.

На основании изложенного обвиняется и подлежит преданию суду: Кулик Григорий Иванович, рождения 1890 года, уроженец хутора Куликовка Полтавского района Полтавской области, УССР, член ВКП(б) с 1917 года, Герой и Маршал Советского Союза, заместитель народного Комиссара обороны СССР, депутат Верховного Совета СССР, член ЦК ВКП(б)...

...обвиняется в преступлении, предусмотренном статьей 193-21 пункт «б» Уголовного Кодекса РСФСР.

Прокурор Союза ССР В. Бочков

г. Москва, февраля 10-го дня 1942 г.»

Все делалось поспешно и, несомненно, держалось в секрете от общественного мнения, в том числе и от военнослужащих. Спустя три дня специальным постановлением ГКО определен состав суда над Куликом: председатель — неизменный В. Ульрих, члены — П. Артемьев, командующий войсками Московского военного округа, Е. Щаденко, видный политработник Красной Армии, соратник и Кулика, и Сталина по гражданской войне. А еще через три дня, 16 февраля 1942 года, специальным присутствием Верховного Суда СССР Кулик был лишен звания Маршала Советского Союза и всех государственных наград (орденов).

Г. И. Кулик обращался в Президиум Верховного Совета СССР с просьбой о помиловании. Просьба была отклонена.

У нас ведь как повелось исстари? Если уж свалили высокопоставленного чиновника с занимаемого поста, так надо его имя до самых ушей вывалять в грязи: была бы личность, а компромат на нее найдется.

Не забыли и того, что Г. И. Кулик состоял членом партии большевиков с 1917 года. По этому поводу пришлось также состряпать в спешном порядке Постановление Пленума ЦК ВКП(б). Пленума как такового не созывали, а документ для подписи членам ЦК выслали на места. А кто бы осмелился не подписать его, если «Дело о Г. И. Кулике» уже подписал сам Сталин? Текст этого якобы Постановления ЦК ничем не отличается от вышеупомянутых Постановлений ГКО и прокурора СССР с той лиш разницей, что на бывшего маршала наклепали и личные кляузы такого же порядка: «Кроме всего, ЦК ВКП(б) стало известны также, что во время пребывания на фронте Кулик систематически пьянствовал, вел развратный образ жизни и, злоупотребляя званием Маршала Советского Союза и замнаркома обороны, занимался самоснабжением и расхищением государственной собственности, растрачивая сотни тысяч рублей из средств государства.

В силу этого Политбюро ЦК ВКП(б) постановляет:

1. Исключить Кулика Г. И. из состава членов ЦК ВКП(б).

2. Снять Кулика Г. И. с поста замнаркома обороны Союза ССР».

Ознакомившись с этим документом, Кулик (о, наивность!) снова обращается к Сталину, пытаясь доказать, что в этом якобы решении Политбюро ЦК не совсем правильно указана его личная вина в сдаче Керчи, а также, что оно содержит «ложные сведения в отношении его поведения в Ростове и Крыму, чего не вспоминалось даже на суде...»

По поводу последнего, бывший член Военного Совета 51-й армии, бригадный комиссар Андрей Семенович Николаев сказал: «Да некогда было маршалу Кулику заниматься ни пьянством, ни самообеспечением, мы с ним ни на один день не покидали красноармейских окопов...»

Напрасно Григорий Иванович Кулик в отчаянии взывал к своему покровителю, которому сильно помог когда-то в обороне Царицына, после чего за Сталиным прочно закрепилась слава военного деятеля, ведь ему в критические моменты сопутствовал боевой успех. Ленин посылал Иосифа Виссарионовича на труднейшие фронты, будучи уверен, что уж Сталин остановит бегущих, наладит оборону, а затем и разобьет противника. Но старое забывается быстро. Прежняя дружба в «деле Кулика» отступила на задний план. А в ходе войны с гитлеровским вермахтом, Сталину, как Верховному Главнокомандующему, нужно было показать, что он не остановится ни перед чем, не пощадит самых близких соратников. Пусть о судьбе Кулика задумаются в армиях, корпусах, дивизиях, полках, батальонах. Ни шагу назад!

2-го марта 1942 года народный комиссар обороны И. Сталин продиктовал специальный приказ по бывшему маршалу Кулику Г. И. В нем Сталин вновь перечислил все, что значилось во всех предыдущих документах — Постановлениях ГКО, Прокурора СССР, следственных материалах, так называемом Постановлении Пленума ЦК ВКП(б). Перечислены также все вынесенные Кулику наказания. И приказная часть: «Приказываю, что и впредь будут приниматься решительные меры в отношении всех командиров и начальников, несмотря на лица и заслуги в прошлом, которые не выполняют или плохо выполняют приказы командования, проявляют трусость, дезорганизуют войска своим пораженческим поведением и, будучи запуганы немцами, сеют панику и подрывают веру в нашу победу над немецкими захватчиками.

Настоящий приказ довести до военных советов Западного и Юго-Западного направлений, военных советов фронтов, армий и округов.

Народный комиссар обороны И. Сталин».

 

5

 

Выше, перед описанием сдачи немцам Ростова и Керчи и «виновности» в этом Г. И. Кулика, мы одной строкой обмолвились, что именно под Ленинградом начала блекнуть маршальская звезда военачальника Кулика. сейчас мы несколько подробнее, не понаслышке, а по первоисточникам, по документам, ранее имевшим гриф «Только для высших лиц государства», имеем возможность разобраться в причинах тогдаш-них неудач, свалившихся на голову Г. И. Кулика в сентябре 1941 года.

К тому времени немцам удалось полностью блокировать город на Неве, они перерезали последнюю сухопутную коммуникацию, захватив Шлиссельбург. Командующий фронтом Маршал Советского Союза Ворошилов, потрясенный катастрофой, собирался уйти на передовую, чтобы погибнуть во главе стрелкового батальона в огневой атаке, отдавая себе отчет в том, что его ожидает впереди... В войсках — полная растерянность и неразбериха...

Более или менее стабильно держалась 54-я армия. Хотя противнику удалось оттеснить и ее от основных сил Ленинградского фронта, но она не позволила немцам выдвинуться далее на восток и даже остановила врага на рубеже Липки — рабочий поселок ¹ 8 Гайтолово. Командовал этой храброй армией тогда еще Маршал Советского Союза Г. И. Кулик. Небывалый прецедент: маршалы обычно командовали фронтами, тут — армией... Правда, 54-я состояла не из трех дивизий, как все армии, а из восьми и к тому же имела сильные вспомогательные части.

Сталин, разгеневанный командованием К. Е. Ворошилова на северозападном направлении, с надеждой воспринял доклады о стойкости Кулика (54-й армии). Главкома осенила мысль о деблокировании Ленинграда силами 54-й армии извне и одновременным ударом Ленинградского фронта навстречу Кулику. Здесь, как видно, Сталин уверовал в способности Кулика и колебался лишь в том, сумеет ли Клим правильно распорядиться и своими силами, и 54-й усиленной армией... Очевидно, поэтому Сталин принимает еще одно решение: армию Кулика вывести из подчинения Лениградского фронта, переподчинить ее непосредственно Ставке ВГК и второе — заменить К. Е. Ворошилова на северо-западе Г. К. Жуковым.

Утром 10 сентября Жуков вылетел в Ленинград с запиской Сталина: «Тов. Ворошилову — сдать дела фронта, тов. Жукову — принять фронт в течение 24 часов с момента прибытия в Ленинград». Рассказывают, что, прочитав записку, Ворошилов побледнел: ему предписывалось возвратиться в Москву. После Ленинграда Климент Ефремович больше не командовал фронтами, его звезда закатилась навсегда. Такая же участь постигла и другого прославленного в СССР маршала — С. М. Буденного. Командовать фронтовыми войсками в войне с фашистской Германией они оказались неспособными.

Итак, оборону Ленинграда возглавил генерал армии Г. К. Жуков. Что и говорить, он правильно вычислил наиболее активные увязки действий Ленинградского фронта с действиями 54-й армии Кулика, о чем и сообщил по телефону в Ставку.

Это было 14 сентября. Одновременно Жуков попросил Ставку подкрепить армию Кулика двумя-тремя дивизиями, «чтобы он мог нанести мощный удар». По мнению Жукова, это была бы самая лучшая помощь Ленинградскому фронту в создавшейся обстановке. Выслушав Жукова, маршал Шапошников (член Ставки) согласился, что центр внимания командования под Ленинградом должен быть сосредоточен на взаимодействии с Куликом.

Жуков начал срочно искать район прорыва блокады. На его взгляд, для этой цели подходил Мгинский выступ, захваченный противником. Ширина его составляла всего 15–20 километров, местность была лесистая и заболоченная, с обширными участками торфяных разработок. Небольшие возвышения господствовали над окружающей равниной и могли быть отлично приспособлены для прочной и эффективной обороны. Именно сюда были обращены взоры Георгия Константиновича Жукова, как на наиболее благоприятный участок для прорыва блокады Ленинграда. Ставка же основной упор делала на деблокирование Ленинграда ударами армии Кулика с востока. В мемуарах Г. К. Жукова можно прочесть, что Шапошников просил его, как командующего Ленфронтом, выделить войска для встречных ударов. Выходило так, что не 54-я армия, не Кулик должен был помогать Ленинградскому фронту деблокировать Ленинград, а наоборот, он, Жуков обязан был помочь в чем-то Кулику. Звезда талантливого полководца только всходила, и Георгий Константинович отстоял свой план: окружение города Ленина было осуществлено. Главные силы фронта были брошены Жуковым на главное направление, в наступление. Навстречу 54-й армии Жуков смог выслать лишь одну дивизию и бригаду Невской оперативной группы. Он твердо был убежден, что уступить начальнику генштаба Шапошникову означало бы сдать Ленинград врагу.

Кулик пришел в ярость, когда узнал, что Жуков двинул ему навстречу только одну дивизию да неукомплектованную бригаду. Под Невской Дубровкой этим частям предстояло форсировать полноводную Неву, ширина которой составляла до 800 метров, под сплошным огнем противника, затем атаковать врага, действуя через леса и болота. Задача, прямо скажем, непосильная. Кулик воспринял действия Жукова как нежелание того делиться лаврами победителя, на душе кошки скребли: неужели он, Кулик, герой пяти войн, будет выглядывать из-за чужой спины — маршал и какой-то генерал (повторимся, что у Г. К. Жукова тогда еще не было той полководческой славы, которая последовала потом — авт.)? У маршала и генерала взыграли амбиции, ни один из них не желал уступать пальму первенства. В результате — холодок отчуждения, не было достигнуто необходимое в сложившейся обстановке взаимопонимание, присутствовала настороженность в отношениях. Одним словом, эти два военачальника остались каждый при своем мнении, в итоге не удалось решить и вопросы координированного взаимодействия войск.

В архиве Министерства обороны СССР сохранились записи телефонных разговоров Кулика и Жукова, которые подтверждают непомерную гордыню и честолюбие обоих военачальников. Переговоры больше походят на пререкания: Жуков просил Кулика немедленно перевести 54-ю армию в наступление в направлении Мги, чтобы предупредить наступление противника. Кулик стоял на том, что наступление 54-й он может организовать только 16—17 сентября. А это, как после войны писал Г. К. Жуков в своих мемуарах, срывало общий план деблокады Ленинграда. В последних строках записи звучало раздражение Жукова: «В таком разе задачу спасения города Ленина я буду решать сам».

Между тем обстановка под Ленинградом продолжала ухудшаться. Пока наши командующие (Кулик, Жуков, да и Генштаб) спорили, Гитлер торопил генерал-фельдмаршала фон Лееба: городом надо овладеть как можно быстрее, до начала наступления немецких войск под Москвой. Тем более вот-вот начнется осенняя русская распутица, над группой армий «Север» фон Лееба нависала опасность застрять в непролазной грязи. И он лез из кожи вон, чтобы покончить с Ленинградом.

Утром 15 сентября немецкие дивизии, усиленные танками и ударами с воздуха, оттеснили части Жукова к окраинам Урицка. Образовался прорыв, в который могли хлынуть танки и пехота противника. Сдержать их было некому — регулярных частей в резерве не было. Навстречу прорвавшемуся врагу бросили милицию, ополченцев, бойцов из нестроевых подразделений.

Докладывая о грозящей катастрофе Сталину, Жуков, конечно, не умолчал о своих «неконтактах» с Куликом, то есть пожаловался на несговорчивость маршала.

16 сентября Сталин связался по прямому телефону ВЧ с Куликом и сказал: «В разговоре с Вами 15 сентября Жуков обрисовал положение фронта, поэтому Вашу операцию 54-й армией затягивать нельзя ни в коем случае». Сталин приказывал Кулику не задерживать наступление, дабы открыть сообщение с Жуковым. «Приказываю дословно выполнять указания Жукова»,— и Верховный положил телефонную трубку. Кулик попытался объяснить Верховному, что он тоже не сидит, а ведет наступление в полосе своей армии. Сталин прерывает Кулика: «Если вы завтра ударите как следует на Мгу с тем, чтобы прорвать или обойти оборону Мги, то получите от нас благодарность и две дополнительные дивизии, а может быть, новую танковую бригаду. А если нет, то пеняйте на себя...»

17 сентября бои под Ленинградом достигли наивысшего напряжения. В этот день шесть дивизий противника при поддержке крупных сил авиации предприняли новую попытку прорваться к Ленинграду с юга. А 18-го сентября Лееб нанес удар на стыке двух жуковских армий и захватил город Пушкин. С 18-го на 19-е сентября наступил страшный момент для защитников Ленинграда. На город один за одним обрушились мощные артиллерийские и авиационные удары. Немецкая авиация 19 сентября совершила 276 групповых самолето-налетов.

И тут Жуков нашел выход, пойдя на крайнюю меру,— снял все резервы с Карельского перешейка, оголив этот участок фронта. 20 сентября, внемля отчаянным мольбам Жукова, Сталин снова вызвал к прямому проводу Кулика.

Сталин:

— Вы, горе-маршал, все еще медлите с выдвижением 54-й навстречу истекающему кровью Ленфронту?.. Надо немедленно наверстать потерянное время, иначе немцы теперь успеют превратить каждую деревню в крепость и вам никогда уже не придется соединяться с ленинградцами...

Кулик:

— Только вернулся из боя. Целый день воевал за взятие Синявино и Вороново, но успеха не имел...

Сталин:

— Новые дивизии и бригада вам даны не на отбитие Синявино и Вороново, новое подкрепление вам дано для спасения города Ленина...

Прошла неделя. 5 октября Сталин приказал Жукову опять срочно прибыть в Москву, обстановка на подступах к столице осложнялась. Жуков попросил разрешения на вылет утром 6-го. Верховный согласился, вняв просьбе Георгия Константиновича разобраться с обстоятельствами, возникшими в полосе 54-й армии, переданной ему в подчинение накануне. Жуков не отважился оставить эту армию без выяснения причин, почему Кулик не выдвинул ее на прорыв кольца вокруг Ленинграда в предложенные ему сроки.

Кулик по приказанию Сталина сдал 54-ю армию Жукову, а сам также был отозван из-под Ленинграда. Только теперь Сталин направил Г. И. Кулика представителем Ставки ВГК на юг, сначала в Ростов, затем — в Крым (Керчь), о чем мы пытались поведать выше. Однако, как помнит читатель, невезение Григория Ивановича Кулика началось с первых дней войны, когда он был послан Сталиным на помощь генералу Павлову на Западный фронт, в Белоруссию.

Был оставлен Минск, бронированные «клещи» вермахта вплотную приблизились к Могилеву, а одиннадцать наших дивизий западнее Минска продолжали вести неравную борьбу в окружении. С ними — и маршал Кулик. Конечно, негоже Маршалу Советского Союза опускаться до уровня простого командира, не его дело — управлять полком или даже дивизией. Но если не было возможности возвратиться назад, на командный пункт фронта, что ему оставалось делать? Не бросать же части, оказавшиеся в мешке! Может, они и дерутся отчаянно потому, что знают: с ними — сам заместитель наркома обороны, маршал. Кулик оставался с войсками 10-й армии до последнего. Обессиленные в боях, взорвав обезгорюченные танки и броневики, приведя в негодность оставшееся без снарядов оружие, бойцы и командиры пробивались из окружения небольшими группами или в одиночку. Охрана Кулика настояла, чтобы маршал хотя бы переоделся в обычный танковый комбинезон: местность кишела диверсантами, да и для недоброго глаза был слишком заманчив маршальский мундир. Но самой обидной, убийственной была ирония Сталина, когда Кулик, наконец, предстал перед ним в Кремле: «Если кто не видел маршала в лаптях, так посмотрите на него,— и приказал Кулику.— Ставка посылала вас в помощь командованию Запфронта, а вы взялись там командовать ротой. Так вот, принимайте 54-ю армию на северо-западном направлении. Даем вам еще один шанс показать, что вы за военачальник!»

О том, как был использован Г. И. Куликом этот шанс, мы уже кратко рассказали. По пути в 54-ю Кулика догнала весть: Киев захвачен немцами. Командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник Кирпонос и его штаб погибли в окружении. Свидетели говорят, что Кулик при этом известии только тяжко вздохнул, вспомнив об отзыве Жукова с ЮЗФ: «Везет же людям: вовремя уехал Георгий в белокаменную... Из Кремля оно полегче и безопаснее командовать...»

 

6

 

Николай Александрович Зенькович, на базе работ которого написана пятая глава этой повести, кроме того, что оказался серьезным современным историком-исследователем Второй мировой войны, работал ранее в секретных архивах Центрального Комитета КПСС, потому, к его чести, взялся вывести на свет истинную правду об оболганном и забытом теперь маршале Григории Ивановиче Кулике. Он пишет: «Все крупнейшие библиотеки в Москве, включая уникальное книгохранилище бывшего Центрального Дома Советской Армии, на мои письменные и устные запросы давали одинаковые ответы: литературы о маршале Кулике не существует, за исключением нескольких публикаций в «Военно-историческом журнале» в конце 60-х годов. Не оправдались мои надежды и на фонды спецхранов. Ни одной брошюры, ни одного сборника, где бы упоминался Кулик, обнаружить мне не удалось. Но этого не может быть!.. Кулик имел маршальское звание, полученное в 1940 году одновременно с Тимошенко (наркомом обороны страны) и Шапошниковым (начальником Генштаба Красной Армии). Кулик, как и они, участвовал в гражданской войне, сражался с врагами Советской власти вместе с Ворошиловым и Буденным. О первых красных маршалах выходили книги, брошюры, сборники воспоминаний. Куда они делись? Библиотекари в ответ лишь пожимали плечами. Некоторые из них впервые слышали фамилию — Кулик». Один бывший служащий 50-х годов в Главном политуправлении РККА сказал историку Зеньковичу: «Когда Кулика арестовали, из библиотек была изъята вся литература, где упоминалось его имя. Особенно — об участии Кулика в гражданской войне, чтобы это имя не стояло рядом с именами Сталина, Ворошилова...»

Между тем, Буденный, Ворошилов, Кулик — военные деятели примерно одинакового уровня и способностей. Но Ворошилову и Буденному просто больше повезло, хотя и эти два маршала пережили немало горьких дней, достаточно хлебнули позора. Мало кому до сих пор известно о специальном постановлении Политбюро ЦК ВКП(б), продиктованном лично Сталиным 1 апреля 1942 года, в котором Ворошилов предстает полностью несостоятельным военным руководителем. И в начале 1942 года тому же Ворошилову было не до заступничества за попавшего в немилость Кулика, прямо скажем, друга по жарким сражениям за Царицын, делившего один сабельный клинок в Первой Конной Армии Буденного. Судьба самого Климентия Ефремовича висела на волоске, и ему было не до Кулика...

Как раз в феврале Сталин послал Ворошилова на Волховский фронт в качестве представителя Ставки, но за Климом Ворошиловым там только закрепилась слава слабого военачальника. На этот раз Сталин предложил «первому маршалу» принять командование Волховским фронтом, но Ворошилов отказался. Это переполнило чашу терпения Верховного. Окончательно убедившись в полной бездарности Ворошилова, Сталин продиктовал документ, который был оформлен как решение Политбюро «О работе товарища Ворошилова», принятое 1 апреля 1942 года.

Обширное постановление вскрывало деятельность Ворошилова как наркома обороны во время позорной для Красной Армии советско-финляндской войны, неспособность его на посту Главнокомандующего Северо-Западным направлением, отсутствие конкретной помощи в защите Ленинграда, а также невзятие на себя предложенного командования Волховским фронтом... И выводы этого сталинского постановления по Ворошилову неутешительны: «1. Признать, что тов. Ворошилов не оправдал себя на порученной ему работе на фронте.

2. Направить тов. Ворошилова на тыловую военную работу.

Секретарь ЦК ВКП(б) И. Сталин».

В тылу К. Е. Ворошилов занимался воинскими формированиями.

В нашей повести мы подробно, кажется, изложили трагедию Керченской операции. К вышесказанному добавим, что к той трагедии (сдачи Керчи) имел прямое отношение и второй советский маршал — Семен Михайлович Буденный, бывший тогда Главнокомандующим войсками Северо-Кавказского направления, и крымская катастрофа разворачивалась под его наблюдением и ответственностью. Но наказание его миновало.

После решения так называемого Специального присутствия Верховного суда СССР 16 февраля 1942 года о лишении звания Маршала Г. И. Кулика в военной среде бывшей Красной Армии заговорили: как понимать этот факт? Как очередную жестокость, бесчеловечность Сталина и его режима? Или, наоборот, как свидетельство справедливости — ни для кого нет исключений в военное время, все равны перед законом?.. ...Был же случай в Отечественную войну, когда генерал-майор Н. А. Москвин приказом Сталина был разжалован в рядовые и отправлен на фронт в штрафбат! Но то однозвездный, «неполный» генерал (генерал-майор — первичное генеральское звание в Советской Армии — авт.), в войну генерал-майоров было более тысячи. А тут — Маршал Советского Союза! Их в ту пору было-то всего пятеро... Уникальный, единственный случай.

А вообще за годы существования Советского Союза из 41 военачальника, удостоившегося маршальского звания, никто не обошелся без какой-либо опалы. Имеются в виду «полные» маршалы, маршалы родов войск здесь не берутся в счет. После Кулика, когда тот был понижен до звания генерал-майора (из маршалов), Булганина Хрущев в 1958 году с маршала понизил до генерал-полковника, но не до первичного генеральского звания. Этот случай с Булганиным произошел уже после войны, когда после смерти Сталина советская элита дралась за первенство власти в стране. «А в войну нельзя либеральничать,— сказал Сталин.— Выговор у нас объявляют в каждой первичной ячейке, а для военного человека это не взыскание, да еще — в военное время».

И с виновниками Сталин расправлялся, как говорится «под защелку».

После удаления с Крымского фронта адмирала Левченко и маршала Кулика туда было назначено новое командование: командующим фронтом — генерал-лейтенант Д. Т. Козлов, а представителем Ставки — Д. З. Мехлис, занимавший тогда должность начальника Главного политуправления Красной Армии с правами заместителя наркома обороны страны. Но немцы нанесли сокрушительный удар вдоль Феодосийского залива, и крымская трагедия повторилась. Слабость нового командования была очевидной. Мехлис доложил об этом Сталину, требуя немедленной замены командующего фронтом Д. Т. Козлова. Сталин сначала с раздражением ответил Мехлису: «Вы требуете, чтобы мы заменили Козлова кем-либо вроде Гинденбурга? Но вы не можете не знать, что у нас нет в резерве Гинденбургов...» А потом сел и более внятно продиктовал:

«1. Снять армейского комиссара первого ранга (звание приравненное потом к генералу армии — авт.) с поста заместителя народного комиссара обороны и начальника Главного политического управления Красной Армии и понизить его в звании до корпусного комиссара (тогда еще не переаттестовали политсостав на генеральские звания — авт.).

2. Снять генерал-лейтенанта Козлова с поста командующего фронтом, снизить его в звании до генерал-майора и проверить его на другой, менее сложной работе.

3. Снять дивизионного комиссара т. Шаманина с поста члена Военного совета фронта, понизить его в звании до бригадного комиссара и проверить его на другой, менее сложной работе.

4. Снять генерал-майора т. Вечного с должности начальника штаба фронта и направить его в распоряжение начальника Генерального штаба для назначения на менее ответственную работу.

5. Снять генерал-лейтенанта т. Черняка с поста командующего армией, понизить его в звании до полковника и проверить на другой, менее сложной военной работе.

6. Снять генерал-майора т. Колганова с поста командующего армией, понизить его в звании до полковника и проверить на менее сложной военной работе.

7. Снять генерал-майора авиации т. Николаенко с поста командующего ВВС фронта, понизить его в звании до полковника авиации и проверить на другой, менее сложной военной работе...»

Главкому направления Сталин приказал наказать виновных меньшего ранга своей властью.

Так что история смещения Г. И. Кулика выглядит не такой уж необъяснимой и бесчеловечной. Сложное военное время многократно ужесточало нравы, делало врагами недавних друзей, вынуждало забывать все доброе, что связывало их с прошлым. И Кулик, как видим, не был исключением. Надо полагать, что неудачи на фронтах заставляли Сталина прибегать к самым экстраординарным мерам. На карту было поставлено существование великой державы. И что значили по сравнению с этой гигантской

катастрофой судьбы и жизни отдельных людей, пускай даже и лично знакомых Сталину! Он ведь был Верховным, и значит, должен был спасать в целом народ, страну...

Впрочем, душа вождя не совсем окаменела по отношению к провинившемуся Григорию Кулику. В марте 1942 года, через месяц после смещения со всех постов, лишения маршальского звания и всех наградных отличий, Кулик, ожидавший самого худшего (на ум приходили судьбы маршалов Тухачевского, Егорова, Блюхера), неожиданно узнает, что ему присвоено звание генерал-майора. А это означало, что угроза судеб прежних маршалов для него отодвинута. Теперь уже однозвездный генерал воспрянул духом: нужно было ожидать какого-нибудь назначения. Интуиция бывшего маршала не подвела. В апреле сорок третьего Сталин повысил Кулика в звании до генерал-лейтенанта и через наркома обороны приказал своему старому сотоварищу по гражданской войне вступить в командование 4-й, и не простой, а гвардейской армией (лично Сталин не захотел встречаться с бывшим сослуживцем по обороне Царицына).

Бывшему маршалу катастрофически не везло — на посту командующего гвардейской армией Кулик пробыл не более полугода — назначен в апреле 1943 года, снят в октябре того же года. Что за этим стоит — неизвестно, остается только ориентироваться на сведения немногих оставшихся в живых ветеранов 4-й гвардейской армии, служивших в штабе этого прославленного в войну объединения.

Одни говорят, что командующий оказался не на высоте. Другие объясняют его снятие интригами и кознями, шедшими чуть ли не из самой Москвы, от прежних сослуживцев Григория Ивановича. Но более точные сведения, по-видимому, те, что Сталин на этот раз окончательно разуверился в военных способностях бывшего маршала, сказав: «Впредь Кулику не поручать никаких боевых операций, на шаг не подпускать к фронту, дабы не было испорчено дело». Однако и на этот раз Сталин по-божески поступил с Куликом. В январе 1944 года генерал-лейтенант Кулик по велению Верховного был назначен заместителем начальника Главного управления формирования и укомплектования войск. «Там он может использовать свой опыт, принести хоть какую-то пользу. А на фронт Кулика больше допускать нельзя,— повторил Иосиф Виссарионович,— чтобы не натворил там того, что с перевооружением Красной Армии перед войной».

В Главном управлении формирования, которым ведал К. Е. Ворошилов, Кулик пробыл до весны 1945 года. Почти перед самым днем Победы, а именно 12 апреля, он был снят с формулировкой «за бездеятельность и разведенные склоки в управлении». В том же месяце Кулика снова понизили до звания генерал-майора, а на собрании парторганизации управления исключили из партии. Члены партии и управления приписывали Кулику какие-то «доносы». Проверили — они таки были. Дело дошло до ЦК КПСС. Председатель Коммисии партийного контроля при ЦК КПСС Н. М. Шверник информировал членов ЦК: «18 апреля 1945 года Кулик был вызван в КПК и ему было предъявлено основное обвинение в том, что он ведет с отдельными лицами недостойные члена партии разговоры, заключающиеся в восхвалении офицерского состава царской армии и плохом политическом воспитании советских офицеров, критикует неправильную расстановку кадров высшего состава нашей армии». Далее председатель КПК сообщает: «Из материалов видно, что вопрос этот возник в связи с письменным заявлением генерала армии И. Е. Петрова лично тов. Сталину, написанным 10 апреля 1945 г.».

Напомним, что на Крымском фронте (1941 год) генерал Петров командовал отдельной Приморской армией и по вопросам использования этой армии при обороне Крыма имел трения с маршалом Куликом, представителем Ставки. Вспомнив разговоры с генералами Петровым и его начштаба Захаровым, Кулик «просил КПК свести его с теми генералами, чтобы до конца выяснить, что никаких антипартийных разговоров он с ними не вел».

В такой встрече Кулику было отказано. 27 апреля 1945 года решением Контрольной комисии ЦК КПСС Г. И. Кулик был исключен из членов партии «как морально и политически разложившийся». Там же, в КПК, у Кулика отобрали партийный билет, который он носил с 1917 года.

 

7

 

Теперь Григорий Кулик ожидал самого худшего: ему, как видно, придется последовать за маршалами Тухачевским, Егоровым, Блюхером...

И никто, даже приближенные к кремлевскому двору, не ожидали, что Сталин на этот раз уведет Григория Ивановича не то что от расстрела, но и от какого-нибудь дальнейшего разбирательства. Вместо тюрьмы Кулик в генерал-майорском звании был назначен заместителем командующего  Приволжским военным округом. В июне 45-го он прибыл к новому месту службы — в город Куйбышев. Войсками округа, где Кулику предстояло оправдываться добросовестной службой, командовал генерал-полковник В. Н. Гордов.

Имя этого военачальника тоже многие годы замалчивалось военными историками. А между тем он был видным военачальником, незаурядной личностью. Гордов стремительно поднимался по ступенькам военной карьеры. Вскоре он обратил на себя внимание самого Сталина. Именно Сталин настоял, чтобы молодого перспективного генерала, Героя Советского Союза Гордова назначили на формировавшийся Сталинградский фронт. Правда, в этой должности Гордов пробыл всего два месяца: сумели найти изъяны, заменили более популярным маршалом Тимошенко. После Сталинграда Гордов командовал рядом армий, освобождал Прагу, дошел до Берлина. Победно завершилась война, и Сталин дал Гордову военный округ подальше от Москвы.

У Гордова не было особых оснований относиться к Сталину с почтением. С наступлением мирных дней изнутри его подтачивала какая-то личинка самолюбия. Выяснилось, что снятие Гордова со Сталинградского фронта было необоснованным, его вины, просчетов там не было.

И вот в Куйбышеве сведены два обиженных генерала. Именно на этой почве Кулик и Гордов с первых дней нашли общий язык. У обоих занозой в душе сидело имя Сталина. Уж кому-кому, а Григорию Кулику надо было помнить злопамятство своего патрона: случайно или преднамеренно, в Куйбышев в 30-е годы был направлен перед расстрелом Тухачевский с тем, чтобы недолго покомандовать военным округом, да кажется, и маршал Блюхер побывал здесь перед расправой над ним. Не было ли это предзнаменованием и бывшему маршалу Кулику?..

Но Кулик и Гордов — фронтовики, не раз встречавшиеся с глазу на глаз со смертью,— по своей наивности даже в мыслях не допускали, что на них уже положен глаз Лаврентия Берии — человека пострашнее Гитлера. Его, Берии, службы давно установили в кабинетах и квартирах подслушивающе-записывающую аппаратуру. Беседы обиженных генералов постоянно записывались. В застольные беседы также был втянут третий генерал, Ф. Т. Рыбальченко — начальник штаба Приволжского военного округа, которому было грех обижаться и на службу, и тем более — на Сталина. Но по своей службе в округе Рыбальченко должен был подчиняться Гордову, а следовательно, и поддерживать в разговорах. Разговоры генералов, естественно, велись об обстановке в стране, о состоянии армии, о войне, а значит, и о Сталине, так как любой вопрос, касающийся существования людей, действительно не обходился тогда без упоминания о нем. Автору этой повести довелось читать подслушанные и записанные разговоры Кулика, Гордова, Рыбальченко. Ничего в этих разговорах криминального нет, теперь бы их назвали просто опозиционными, а тогда бериевцы нашли в этом криминал. 3 января 1947 года министр госбезопасности Союза ССР Абакумов направил на имя Сталина десяток машинописных страниц с сопроводительной запиской: «Представляю при этом справку зафиксированного оперативной техникой 28 декабря 1946 года разговора Гордова с Рыбальченко. Из этих материалов видно, что Гордов и Рыбальченко яввяются явными врагами советской власти. Счел необходимым еще раз просить Вашего разрешения арестовать Гордова и Рыбальченко». Дело в том, что по первому докладу Абакумова Сталин воздержался давать разрешение на арест куйбышевских генералов. Почему? По-видимому, потому, что кремлевские интриги были настолько изощренными и тонкими в борьбе за власть, что Сталину Гордов и Рыбальченко показались мелкими сошками в этом деле, слишком далекими от Кремля. Сталин не поверил Берии-Абакумову в том, «чтобы какой-то Рыбальченко, да и Гордов боролись против советской власти, надо искать другие корни их поступка»,— упрекнул Сталин кэгебистов. Но еще в июне 1946 года, после первого доклада, нарком обороны выдворил в отставку 50-летнего Гордова, 48-летнего Рыбальченко, а заодно и их собеседника — 56-летнего Кулика. Смекаистый Берия догадался, что для Сталина как раз и нужно будет имя Кулика как вхожего некогда в Кремль и близко стоявшего к власти.

3 января 1947 года арестовали Рыбальченко. Почему первым — именно его? Потому что из него, младшего по возрасту, званию и опыту жизни, повидимому, было легче выбить нужные показания на Кулика и Гордова.

Кулика арестовали в конце 1947 года. Ему предъявили в основном те же политические обвинения, что и в 1945 году. В обвинительном заключении было указано, что Кулик «уличен в антисоветской деятельности, изменнических и террористических высказываниях, а также в том, что, будучи заместителем командующего войсками Приволжского военного округа, в 1945 году установил преступную связь с командующим этого округа Гордовым и начальником штаба округа Рыбальченко и вместе с ними на почве общности антисоветских взглядов организовал заговорщическую группу для борьбы с советской властью».

24 августа 1950 года Кулик, Гордов и Рыбальченко Военной коллегией Верховного Суда СССР приговорены к расстрелу.

Где состоялось приведение в исполнение приговора — до сих пор неизвестно. Неизвестно и место захоронения этих героев гражданской и Великой Отечественной войн.

Выходит, что от тюрьмы и смертной казни при советской власти не был застрахован никто — ни министры, ни писатели, ни маршалы. Горькую чашу несправедливости пришлось до дна испить и Григорию Ивановичу Кулику, преданному и проклятому ближайшими друзьями, среди которых были Сталин, Ворошилов, Буденный и Тимошенко.

Прошло шесть лет после расстрела Г. И. Кулика. В 1956 году у руля партийной государственной машины стал Никита Сергеевич Хрущев. Уже 3 апреля 56-го года Президиум ЦК КПСС принял предложение Генерального прокурора СССР Р. Руденко об отмене приговора и прекращении дел в отношении В. Н. Гордова, Г. И. Кулика и Ф. Т. Рыбальченко. 11 апреля того же 1956 года Военная коллегия Верховного Суда СССР своим определением реабилитировала их за отсутствием состава преступления. 25 мая 1956 года председатель Комитета партийного контроля при ЦК КПСС Н. М. Шверник обратился с запиской в ЦК КПСС о посмертной реабилитации Г. И. Кулика в партийном отношении. 30 мая 56-го Президиум ЦК КПСС утвердил решение КПК от 17 мая о посмертном восстановлении Г. И. Кулика в партии, партийный стаж зачли с ноября 1917 года. В отношении виновностей Кулика по военно-фронтовой деятельности в 1941 году разбирались Генпрокурор СССР Руденко в звании генерал-полковника и тогдашний заместитель министра обороны СССР Маршал Советского Союза И. С. Конев. Признали Г. И. Кулика невиновным и просили о посмертном восстановлении его в звании Маршала Советского Союза, Героя Советского Союза и о возвращении всех отобранных наград. Указ Президиума Верховного Совета о посмертном восстановлении в званиях Маршала, Героя и кавалера прежних орденов и медалей последовал 28 сентября 1956 года. Реабилитационные документы и правительственные награды были переданы жене Григория Ивановича Кулика.

Бедно и горько жилось жене бывшего маршала. Вдовой она стала едва ли не в 25-летнем возрасте. Могла бы еще устроить нормальную семейную жизнь, но ее сердце и душу точило сострадание к Григорию Ивановичу. Особенно мучительными были для нее праздники Победы. За окном гремят музыка, песни, а она, всеми забытая, никем не поздравляемая, накроет новой скатертью стол, поставит фотографию мужа еще в старой маршальской форме, положит под нее свежие приобретенные ей самой маршальские погоны, которых он так и не успел ни разу надеть (погоны введены в Советской Армии с января 1942 г.), выставит перед собой Грамоту о присвоении ему звания Героя Советского Союза, выставит рядышком три ордена Ленина, три ордена Красного Знамени (два из них получены в начале Отечественной войны), разложит перед глазами удостоверения Григория Ивановича, на одном из которых значится подпись самого Иосифа Виссарионовича Сталина, свидетельствующая, что он, Григорий Иванович Кулик, был заместителем народного комиссара обороны, то есть — самого Сталина. Вчитывается осиротевшая женщина в каждую букву, давая волю слезам обиды, досады: ну зачем же, дорогой всенародный спаситель Иосиф Виссарионович, вы так поиздевались над моим Григорием?

 

8

 

В Подольске, в архиве бывшего Министерства обороны СССР, каким-то образом сохранилась автобиография, написанная собственноручно Григорием Ивановичем Куликом.

Описание своей жизни он начинает с детства: «Я родился в 1890 году на хуторе Куликовка, около города Полтава, бывшей Полтавской губернии (ныне Полтавская область и Полтавский район) в семье крестьянина-бедняка. Отца своего не помню, так как умер он в год моего рождения. Наша семья состояла из 9 человек, занималась сельским хозяйством и имела две десятины земли.

После женитьбы старших братьев и раздела тех двух десятин земли мне с матерью досталась доля в размере 1/2 десятины земли. Беднее нас с матерью на хуторе никого не было...» Далее Г. И. Кулик описывает, что Полтавщина с 1903 года была охвачена крестьянскими восстаниями, в которых участвовали его старшие братья, они арестовывались, сидели в тюрьме, в том числе и в Петропавловской крепости. Познав с детства почем фунт лиха, Григорий Кулик в 1912 году ушел по призыву в армию, и далее пошла служба — от рядового солдата в царской армии до Маршала Советского Союза, заместителя народного комиссара обороны в Советской Армии. «Вот на какую высоту меня подняла моя родная Советская власть: от самого бедного малограмотного крестьянского парня — до Маршала!»,— писал Г. Кулик в той своей автобиографии.

В 1940 году, получив маршальскую звезду, облачившись в новый маршальский мундир, навестил своих земляков-хуторян.

Замнаркома обороны на военном самолете прилетел в Полтаву. Оттуда блестящий кортеж автомашин со всем областным начальством прибыл в маленький заброшенный хутор.

Маршал щедро одарил земляков богатыми подарками. Областное партийно-советское руководство устроило своему первому и тогда единственному маршалу-земляку обильный застольный прием с приглашением всех хуторян. Мужики, конечно, выпили вдоволь настоящей горилки (самогонка тогда была в криминальном запрете). Все бы и шло чинно, гостинно, как хотелось партии и правительству, если бы не перебравший через край дед Назар, сосед по хате семьи Кулика. Деду, по-видимому, взбрело на ум тоже похвастаться, подошел вплотную к маршалу — и в обнимку:

— А ты знаешь, Гришка, кто твой крестный, кто тебя крестил аж в полтавской церкви?

— Как же, дедушка, припоминаю...

— То-то: я теперь дед Назар, а по фамилии тоже Кулик! Мы на этом хуторе — все Кулики, потому он и называется Куликовка, это раньше его называли хутором Дудникова, но того помещика Дудника Октябрьская революция сдула с наших глаз и мы теперь — Куликовка, общенародная.

— Дед пьяный, а историю знает, толково говорит,— кто-то проронил из обкомовцев.

А дед Назар перешел на личное:

— А тебя, Грицько, крестил я, потому и горжусь тобою как батько родной, дозволь же поближе разглядеть твою маршальскую звезду — настоящая ли она? Да и орденов советских я близко не видел. Свои два царских Георгия я под стреху (крыша хаты) спрятал от глаз советских, чтобы не подумали, что я за царя воевал в гражданскую войну,— пощупывая и рассматривая ордена на груди маршала, дед пустился на похвалу:

— Конечно, Гришка, ты наша гордость и слава на всю Украину и Полтавщину уже за то, что вот там рядом с дорогим товарищем Сталиным в Кремле заседаешь, да небось вот так, как с нами, за одним столом с вождем посиживаешь, одну-другую чарку потягиваешь...

— Хватит тебе, дед, трепаться...

На это замечание маршала Назар обиделся:

— Да я не треплюсь, а истину говорю. А ты, крестник, если дорос до Кремля — спасибо, что кулик выпорхнул из болота на свет божий,— так постарайся уж славою держаться там, а то кремлевский огонь, сказывают, может быть слишком жгуч, там уже не один орел свои крылышки сжег...

Болтливого старика начали оттаскивать хуторяне:

— Не слушай, Григорий Иванович, нашего дурака, опять перебрал...

Забеспокоились и обкомовские товарищи:

— Извините, товарищ Маршал Советского Союза, недосмотрели...

Вспомнил ли Григорий Кулик деда Назара и свою светлую встречу с земляками, когда его вели на расстрел,— теперь уже никто не скажет. А в хуторе Куликовка под Полтавой тот казус помнят...

 

 

Переглядів: 73
Дата публікації: 11:32 04.07.2018
Версія для слабо- зорих