Анонс подій
Подій не заплановано
Пошук
Посилання
 

 

Глава шестая. Кто же погубил Юго-Западный фронт?

Украино! Украино, ты моя ненько! Сколько

вражьих копыт протоптало твою землю?!

Сколь-ко же отважных воинов погребено в ней?!

Александр Довженко

 

            Через Украину, через Киев шло одно из главных наступлений гитлеровских армий — на Москву. А чтобы заохотить немецких солдат, Геббельс раздал им отпечатанные памятки такого содержания: «Украина — это обильные обеденные столы с пышными пшеничными булками и свинным шпиком, обильные завтраки и ужины с яйцами и салом для твоей семьи, это изобилие сырья, угля, руды и металла для нашей промышленности...» Через Украину шел путь вермахта к угольному и металлургическому Донбассу, путь к северо-кавказской нефти, к солнечному Крыму и его черноморским портам. Через Украину немцы должны были также прорваться к Волге, как к главной артерии транспортировки грузов на юг и север, запад и восток страны. Гитлер, его генеральный штаб на киевское направление нацелили и самую полнокровную и особо укомплектованную 6-ю полевую армию и 1-ю танковую группу, которые с другими частями составили стратегическую «группу армий «Юг» с 300-тысячным личным составом, с почти 5,5 тысячи орудий и минометов и более чем тысячей танков. Немецкая группа армий «Юг» превосходила советский Юго-Западный фронт (ЮЗФ) в три раза как по живой силе, так и по танкам и артиллерии... После неудачных приграничных сражений в июле — первой половине августа ожесточенные бои переместились на Правобережную Украину. Войска нашего ЮЗФ, опираясь на Киевский и Коростенский укрепрайоны (УРы), остановили наступление врага до 20 августа. Гитлеровцам не удалось сходу взять Киев и форсировать Днепр. Нами был создан сплошной оборонительный фронт. Но для упрочения оборонительной линии командованию ЮЗФ не хватало ни артиллерии, ни танков, ни авиации, даже стрелкового оружия. В начале сентября немцам удалось все же форсировать Днепр, захватить несколько плацдармов на его восточном берегу севернее и южнее Киева. Здесь Гитлер внес изменения в свой первоначальный план войны. После Смоленского сражения он приостановил наступление на Москву. Используя образовавшийся разрыв между своими группами армий «Центр» (Белоруссия) и «Юг» (Украина), он повернул свои 2-ю танковую группу и 2-ю полевую армию на юг для удара во фланги тылы нашего Юго-Западного фронта на Левобережье Украины. Одновременно с плацдармов в районе Кременчуга, то есть с юга на север, навстречу 2-й танковой группе, должен был быть нанесен удар силами 1-й танковой группы с той же целью — окружить войска советского Юго-Западного фронта. Германское верховное главнокомандование начинало внедрять в свою практику раскол советских фронтов, затем окружение их и уничтожение по частям: на Украине намечалось что-то подобное тому, как расправились гитлеровцы с советским Западным фронтом в Белоруссии.

            Упорное удержание советскими войсками рубежа Днепра в районе Киева и Киевского УРа в сентябре 41-го года, когда противник глубоко охватил фланги ЮЗФ, привело к тому, что основные силы Юго-Западного фронта были окружены и потом разгромлены.

            Общественности очень много рассказывалось и рассказывается устно и письменно о Сталинградском сражении, где советские войска окружили и разгромили 330-тысячную немецкую группировку войск. Конечно, то была крупная, поворотная победа Советской Армии! Но при этом почему-то скромно умалчивалось и умалчивается, что в августе-сентябре 1941 года на Левобережье Днепра немцами был окружен и разгромлен целый советский Юго-Западный фронт и немцы там пленили 665 тысяч советских воинов. Почти две трети миллиона! Это же национальная катастрофа! На полях сражений гибли не только сотни тысяч рядовых солдат, а и командующие фронтами, больших званий военачальники... Об обстоятельствах гибели командующего Юго-Западного фронта Героя Советского Союза генерал-полковника Михаила Петровича Кирпоноса и вместе с ним почти всего управления фронта написано не так уж много. Скорее наоборот — мало. И в описаниях этого трагического события (в том числе и в военных мемуарах) просматривается много «белых пятен». В основном вину за ту киевскую трагедию сентября 41-го года сваливают на Сталина. А что, если бы не Сталин, так уцелел бы и Юго-Западный фронт? Он бы остановил немцев на рубеже Днепра и немцы не продвинулись бы ни на шаг?...

            ...В августе 1941 года Юго-Западный фронт, еле отбиваясь от мощных вражеских ударов, отходил к Днепру, занимал оборонительные линии по Киевскому укрепленному району, который до войны генерал-полковнику Кирпоносу как-то удалось сохранить. Конфигурация линии фронта, ослабленность приграничных частей и соединений уже в августе делали реальным окружение всего Юго-Западного фронта. Было видно, что немцы двумя ударами танковых групп нанесут удары в районе южнее Днепропетровска и Кременчуга, а на севере — на Гомель, Конотоп, Чернигов.

            Г. К. Жуков, еще находясь в должности начальника Генерального штаба, убеждал Ставку, что вермахт на Юго-Западном направлении будет действовать именно так. Его полководческое чутье подсказывало, что как только немцы перейдут к обороне на московском направлении, так сразу повернут часть своих сил на юг, чтобы возобновить наступательные действия на Украине, поэтому нам надо приготовиться к возобновлению активных боевых действий на юго-западном направлении, иметь резервы, чтобы парировать это гитлеровское наступление. При докладе этих соображений Жукова Сталину присутствовал еще один член Ставки, начальник Главного политического управления Красной Армии Л. З. Мехлис. По своей привычке быть самым умным и всезнающим (особенно показать это при Сталине) не без цинизма он бросил в адрес Жукова:

            — Откуда вам известны планы гитлеровцев? Вы что, контактируете с ними?

            Сталин тоже ухмыльнулся, что не ускользнуло от Жукова, поэтому он с резкостью ответил:

            — Мне немцы не показывают своих планов, я анализирую обстановку и в данном случае рассчитал, что они будут действовать именно так, а не иначе. По стратегической карте все это вычитываю.

            Сталин остался доволен отповедью Мехлису, не удержавшись от реплики:

            — Всем нам надо думать, рассчитывать, в том числе особенно вам, товарищ Мехлис. Продолжайте, товарищ Жуков.

            — Немецкое командование сейчас не располагает крупными резервами, чтобы возобновить наступление на Москву,— сказал Жуков.— А на Украине немцы, я уверен, начнут наступление из районов Днепропетровска, Кременчуга, куда сейчас подтягивается 1-я танковая группа Клейста. Наиболее слабым участком нашей обороны являются Конотоп, Гомель. Поэтому здесь гитлеровский генштаб сможет повернуть часть сил группы армий «Центр» и ударить по флангу и тылам фронта Кирпоноса.

            Чувствовалось, что Сталин оставался доволен развитием мыслей генерала армии Жукова, поэтому немедля спросил:

            — Итак, что вы предлагаете?

            — Я предлагаю Юго-Западный фронт отвести за Днепр. Чтобы спасти, пока еще можно, армии Кирпоноса. А на Западном фронте немедленно надо организовать контрудар с целью ликвидации Ельницкого выступа. Этот контрудар возможен, пока немец там ослаблен...

            И тут у Сталина резко изменилось настроение:

            — Какой еще контрудар?! Что за чепуху вы мелете?!..

            Жуков страшно побледнел, с ответной грубостью заявил:

            — Если вы считаете, что ваш начальник Генштаба способен только чепуху молоть, тогда мне нечего делать в Генштабе. Прошу освободить меня от должности начальника Генштаба и послать на фронт. Там я, полагаю, принесу больше пользы...

            Этот момент описан во многих книгах, мемуарах о войне, в том числе и самим Георгием Константиновичем Жуковым в его «Воспоминаниях и размышлениях», а мы здесь напоминаем это лишь затем, что с этого момента Жуков уже не начальник Генштаба, тут же Сталин согласился, что полководческий талант Жукова действительно принесет больше пользы непосредственно на действующих фронтах, что, как видим, и оправдалось. К тому же, несмотря на свой крутой и жесткий характер, Жуков был человеком самокритичным. В продолжение того инцидента со Сталиным он писал: «Я, конечно, понимал, что означали те два слова «сдать Киев» для Сталина, для сражающейся Красной Армии и страны в целом. Но я не мог поддаваться чувствам, а как тогдашний начгенштаба просто обязан был предложить, на мой взгляд, единственно правильное стратегическое решение сложившейся обстановки».

            ...8 августа танковая армия Гудериана, как и предполагал Жуков, начала наступление на северном фланге Юго-Западного фронта в направлении Гомеля и Чернигова. Обходя ЮЗФ с севера, Гудериан заходил в глубокие тылы Юго-Западного фронта. Памятуя сталинское требование не отступать на Киевском направлении, штаб Кирпоноса не предложил даже своего варианта, что дальше делать с войсками фронта, более того — своим молчанием он набрасывал петлю на свое же горло. Не посмел перечить указаниям Сталина и главком Юго-Западного направления маршал С. М. Буденный, который с самого начала лично был убежден, что, пока не поздно, надо отводить армии Юго-Западного, да и Южного фронтов за Днепр. Не молчал один только Г. К. Жуков. Будучи уже командующим так называемого Резервного фронта, он послал письменное послание Сталину такого содержания: «...Еще раз проанализировав обстановку и характер действий противника на западном направлении, я вновь полностью утвердился в правильности своих прогнозов, изложенных Вам раньше, о возможных действиях гитлеровского командования на ближайшее время. Поэтому счел себя обязанным еше раз повторить Верховному Главнокомандованию свои прежние предложения...» 14 августа Г. К. Жуков послал Сталину следующую телеграмму: «...Возможный замысел противника: разгромить Центральный фронт в Белоруссии и, выйдя в район Чернигова, Конотопа, Прилук, ударом с тыла разгромить все армии Юго-Западного фронта. Мучительные опасения за судьбу Центрального и Юго-Западного фронтов меня не покидают». Через два дня, не получив ответа, К. Жуков решил позвонить начальнику Генерального штаба Б. М. Шапошникову. Георгию Константиновичу не терпелось узнать, какие же конкретные меры принимает Ставка, лично Верховный Главнокомандующий, чтобы все-таки не ставить и Центральный и Юго-Западный фронты в крайне опасное положение?

            Шапошников же ничего конкретного не ответил, сказал только, что этим вопросом занимается лично Сталин. Как видим, Борис Михайлович Шапошников не изменял своей привычке угождать Сталину, не вступать с ним в противоречия. Знал эту особенность Шапошникова Жуков, поэтому 23 августа, уже в четвертый раз, предупредил того же Шапошникова, что промедление и так уже привело к тяжелейшим последствиям. Крах ЮЗФ наступил. Жуков бил тревогу и 23-го июля, и 19-го, 20-го, 21-го, 23-го августа, но к нему ни в Генштабе, ни в Ставке не прислушались... Позже Георгий Константинович с горечью вспоминал: «С моей рекомендацией не посчитались. Сталин сказал, что он «советовался с Н. С. Хрущевым и М. П. Кирпоносом, и те убедили его, что Киев ни при каких обстоятельствах сдавать не следует. Он же, Сталин, тоже в этом убежден, поэтому вопрос считает закрытым. Ну, как известно, войска всего Юго-Западного фронта вскоре тяжело поплатились за такие решения и ослиное упрямство. Все эти трое — и Хрущев, и Кирпонос, и Сталин — отвергли всякий анализ обстановки...»

            Во все времена и в любых армиях оставалось аксиомой, что за все свои войска отвечает перед народом командир, командующий. Этим лицам и отвечать перед потомками за гибель своих сограждан на Левобережье Днепра. Конечно, без жесткого подчинения младших чинов старшим в армии, тем более на войне, не прожить и дня, не выиграть ни одного боя, но подчинение подчинением, а командир, командующий в первую голову отвечает за жизнь каждого бойца в отдельности. Не потому ли после войны разные Хрущевы спихивали вину на одного Сталина за ту человеческую мясорубку на Киевском направлении, и — ни слова упрека Кирпоносам, комдивам и комкорам за потерю солдат?..

            Может быть, потому нам сегодня непросто говорить лично о командующем войсками Юго-Западного фронта генерал-полковнике Кирпоносе... Непросто потому, что он, как и рядовой солдат, пал на поле боя от осколка вражеской мины. Непросто потому, что он имел полную возможность выйти из вражеского окружения, но остался вместе со своими солдатами... Нeпросто говорить о Кирпоносе еще и потому, что с него ну никак нельзя снять вины как командующего за гибель его фронта. Сложное и ответственное это дело — рассуждать о ком-то задним числом. Здесь надо представить себя на месте обсуждаемого, что вряд ли возможно. Кирпонос, по свидетельствам его подчиненных, боялся командовать лично.

            Если посмотреть его послужной список, то возникает еще один вопрос: готов ли был генерал-полковник М. П. Кирпонос командовать самым большим в Союзе и его Вооруженных Силах военным округом, ставшим с началом войны одним из главных фронтов? Ведь до начала войны М. П. Кирпонос не успел подняться выше должности помощника командира полка в регулярных строевых частях. Был комиссаром военной школы красных старшин, что по военному статусу соответствует должности заместителя по политчасти среднего военного училища. Некоторое время — начальник штаба стрелковой дивизии, а с начала 30-х годов — начальник и военный комиссар (эти должности тогда были совмещены) Казанского пехотного училища. На этой должности Кирпонос пережил благополучно все массовые репрессии командного состава Красной Армии 30-х годов. За время начальствования им в Казанском училище были репрессированы пять командующих Приволжским военным округом, в состав которого входило училище (арестовывались все начальники военно-учебных заведений, кроме Кирпоноса). На должности начучилища получил воинское звание комбрига, а это уже генеральское звание. В декабре 1939 года комбрига Кирпоноса назначают командиром 70-й стрелковой дивизии и отправляют ее на финляндскую войну. 70-я СД отличилась при штурме и взятии города Выборг, комдив М. П. Кирпонос отмечен званием Героя Советского Союза. Полагают, что с этого момента фамилия Кирпоноса попадает в поле зрения Сталина. Прокомандовав 70-й всего лишь три месяца,Кирпонос — уже командир стрелкового корпуса, а еще через два месяца —генерал-лейтенант, командующий войсками Ленинградского военного округа. С уходом из Киева Г. К. Жукова в Москву, в Генштаб, М. П. Кирпоноса назначают командующим войсками Киевского особого военного округа. С 22 июня 1941 года этот округ становится Юго-Западным фронтом, а его командующим соответственно — М. П. Кирпонос. И тут снова вопрос: разве устоять вчерашнему преподавателю среднего военного училища против таких военных «китов», как немецкие фельдмаршалы фон Бок, фон Рейхенау, Гудериан и Клейст?.. Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский замечал: «Командующего Западным фронтом Д. Г. Павлова я знал задолго до начала войны: в дивизии, которой я командовал, он был командиром полка. А в первые дни войны я встретился с М. П. Кирпоносом, вконец растерявшимся, и у меня невольно возникло сравнение: не одна ли пара сапог — Павлов и Кирпонос, если, пожалуй, Кирпонос был еще ниже по своему опыту и уровню от Павлова...»

            Понимал ли сам Кирпонос, что ноша ему не по плечу? Конечно, понимал, не мог не понимать. Но в те времена воспитывались так люди: нельзя было отказываться от поручаемого дела. В дополнение к такой особенности лично Кирпонос пребывал в постоянном страхе перед Сталиным, да так боялся, что при его имени (или голосе по телефону) терял способность последовательно мыслить. Не зря же советский военачальник 30-х годов Эммануил Якир замечал по этому поводу: «Храбрость человека, умеющего повиноваться, еще и в том, чтобы он не боялся возразить начальству...» Кирпонос как раз был из тех, кто умел повиноваться, но возражать Сталину — Боже упаси. А с началом войны он был просто морально сломлен, так были велики ужас и преклонение перед Сталиным, ставшим Верховным Главнокомандующим. Кирпонос боялся обнаружить перед ним свою некомпетентность, боялся рисковать, наконец, боялся самостоятельно думать на своем посту командующего фронтом, не то что принимать самостоятельные решения, отстаивать свое личное мнение или мнение своего штаба. И, конечно же, командующий, который боится командовать, самостоятельно принимать решения, обречен на катастрофу. Вот в такой ситуации и катился весь Юго-Западный фронт к своему бесславному концу.

            10 сентября танки группы Гудериана ворвались в город Ромны, а это уже был глубокий тыл фронта. Из района Кременчуга на север, к Ром-нам, продвигались танковые клинья танковой армии Гота. Для штаба ЮЗФ конкретный замысел противника тоже начал уже вырисовываться на картах. И даже в этой ситуации генерал Кирпонос не допускал мысли о самостоятельном принятии решения. Члены Военного Совета фронта послали в Москву телеграмму, под которой, правда, подписался и Кирпонос: «Танковая группа противника прорвалась в Ромны и Грайворон. 40-я и 21-я армии с соседнего фронта не могут ликвидировать эту группу. Требуются немедленная выброска наших войск из Киевского укрепленного района на пути движения противника и наш общий отход на рубежи, ранее доложенные вам. Просим санкцию по радио».

            Во второй половине ночи 11 сентября Кирпоноса вызвали на спецсвязь. Говорил с ним начальник Генштаба маршал Шапошников. Ленты аппарата «морзе» сохранили для истории разговоры маршала о судьбе ЮЗФ. Михаил Петрович настаивал на получении разрешения на отвод его армий, на что Шапошников отвечал, что без разрешения Ставки фронт не может сделать ни шагу назад. Б. М. Шапошников так закончил свой разговор до телетайпу: «Ставка ВГК считает необходимым продолжать драться на тех позициях, которые были установлены Юго-Западному фронту ранее. Ставка считает ваше предложение преждевременным. Что же касается вылазок противника на вашем правом фланге, то, может быть, у вас есть свой вариант решения для укрепления вашего правого фланга?»

            Кирпонос и здесь не счел возможным возражать начальству, он ответил: «Кроме вашего варианта по КиРУ у нас ничего нет своего. Будем стоять насмерть, а приказ товарища Сталина выполним». После этого Кирпонос связался с главкомом Юго-Западного направления маршалом С. М. Буденным и просил того обратиться к Сталину. Придерживаясь такого же мнения, что и Кирпонос, Буденный сначала переговорил с Шапошниковым, затем отважился 11-го сентября обратиться к самому Сталину. В обширной телеграмме Семен Михайлович еще и еще раз пытался доказать, что крайне необходимо армии ЮЗФ отводить за Днепр, в том числе оставить и Киев. Вместо ответа Буденному Сталин вызвал на длительный разговор по телеграфу Кирпоноса, видимо, считая, что вся инициатива об отводе войск ЮЗФ исходит от Кирпоноса. Во время этого весьма продолжительного телеразговора лента отбивала в основном упреки и требования Сталина, Кирпонос, как попугай, произносил, а телеграфист отбивал лишь два кирпоносовских слова «Есть», «Выполним»...

            Присутствовавший в аппаратной начштаба фронта генерал-майор Тупиков успел из-за плеча Кирпоноса прочитать выбегающие из-под ленты сталинские слова: «Какая гарантия того, что вы не начнете бежать от немцев и из-за Днепра?..Перестаньте, наконец, искать рубежи для отступления, надо сопротивляться и готовиться к наступлениям, если не хотите быть проклятыми советским народом. У меня все». И — ни «до свиданья»... После этого телеграфразговора М. Д. Кирпонос лишился способности связно думать и говорить. Присутствующие в аппаратной генерал Тупиков, порученец Военного Совета Жадовский уви-дели перед собою крайне растерявшегося генерала,— видно, в его голове билась мысль о судьбе генерала армии Павлова... Тупиков сжал ладонями свои виски: что же делать дальше? Командующего как такового уже нет, а войска ждут указаний. Иван Семенович Глебов, ныне гене-рал-полковник, а тогда — подполковник, заместитель начальника оперативного отдела при штабе ЮЗФ, вспоминает: «13 сентября 1941 года, где-то часа в три-четыре утра, меня вызывает начальник штаба фронта генерал-майор Василий Иванович Тупиков (мой непосредственный начальник генерал-майор И. С. Баграмян находился в командировке).

            В. И. Тупиков — умнейший человек, уважаемый всеми офицерами управления. Тот самый В. И. Тупиков, который накануне войны был советским военным атташе в Германии и много раз докладывал оттуда о военных приготовлениях и подготовке к войне Германии против Советского Союза, о возможном нападении Гитлера на нашу страну.По этой части Тупикова знали и Тимошенко, и Жуков, и Сталин. Я знал В. И. Тупикова и по должности начальника штаба Харьковского военного округа. В тяжелейшие сентябрьские дни боев 41-го года я никогда не видел Тупикова растерянным. Он всегда был спокойным, отлично знал обстановку на фронте, положение всех армий и соседей, всегда предлагал Кирпоносу оригинальные решения. К сожалению, его предложения не всегда принимались командирующим.

            Прибыв к Тупикову в кабинет, я обратил внимание, что он быстро подписал какой-то документ и тут же протянул подписанную бумагу, сказав:

            — Вам, Иван Семенович, обстановка на нашем фронте известна, как и мне, поэтому садитесь и читайте внимательно. Хочу отослать в Ставку сейчас или потом — некогда.

            Я взял бумагу и стал читать: «Москва. Товарищу Сталину. Срочно.Особой важности».

            Далее кратко излагались тяжелейшая обстановка, в которой оказался Юго-Западный фронт, возможные действия немцев в ближайшие два-три дня. Делался вывод, что если войска не будут отведены на левый берег Днепра, то катастрофа ЮЗФ неизбежна, ничто и никто не сможет ее предотвратить. В конце документа Тупиков просит Сталина разрешить фронту оставить Киев и сегодня же, то есть 13 сентября, начать отвод войск за Днепр, на его левый берег. Завтра будет поздно. Телеграмма заканчивается фразой: «Начало п-нятной Вам катастрофы — дело пары дней.

            Подпись: Тупиков. 13.09.41 г.»

            Прочитав документ, я посмотрел в сторону начальника штаба. В. И. Тупиков ходил по кабинету, руки за спину, в глубоком раздумье. Затем, остановившись, спросил:

            — Согласны ли вы, товарищ Глебов, с моим письмом? Или есть сомнения?

            Не колеблясь, я ответил:

            — Согласен. Нужна подпись командующего.

            — Командующий отказался подписывать. Если вы, Иван Семенович, согласны с содержанием документа, то я прошу вас: несите его в аппаратную и срочно, немедленно передайте в Москву Сталину. Проследите за отправкой документа».

            В Москве приняли донесение как паническое, генерал-майора В. И. Тупикова объявили паникером и, конечно, готовили прокурорское расследование. Сталин разослал военным советам фронтов: «Среди командования фронтового звена наблюдается растерянность, равная паникерству. Оказывается, меры по командованию Западного фронта не всем пошли впрок...» Это была уже сталинская угроза...

            Членам Военого Совета ЮЗФ М. А. Бурмистенко и Е. П. Рыкову пришла депеша за личной подписью И. Сталина: «Поведение генерала Тупикова следует рассмотреть на специальном заседании Военсовета фронта».

            В ЮЗФ Шапошников послал письмо: «Прошу не поддаваться панике. Принять все меры к тому, чтобы удержать занимаемые позиции и особенно прочно удерживать фланги». Совет хороший. Но как, чем удерживать те позиции и фланги? Немцы все плотнее сжимают кольцо окружения, наращивают удары.

            15 сентября. А Сталин еще не давал санкции ЮЗФ на отход за Днепр, приказывал драться и в окружении. Сотни, тысячи людей, техника, госпитали с ранеными теряли всякий шанс на спасение. Еще как-то работала штабная радиостанция, и Кирпонос послал последнюю радиотелеграмму: «Фронт перешел к боям в условиях полного окружения и полного пересечения врагом коммуникаций. Переношу командный пункт в Киев».

            Надо полагать, что, если бы остались в живых генерал-майор Тупиков, генерал-полковник Кирпонос, их не минула бы участь генерала армии Павлова и его штаба, они сами себе предрекли трагическую судьбу. А ведь Василий Иванович Тупиков тоже был до войны заметным советским военачальником. В 1933 году он закончил Военную академию имени М. В. Фрунзе. С 1940 года был советским военным атташе в гитлеровской Германии, хорошо знал многих гитлеровских генералов, то, на что они способны, досконально, лучше, чем кто-либо, знал вермахт — вооруженные силы Германии, создателем которых был сам Гитлер. Начальником штаба Юго-Западного фронта В. М. Тупиков пришел с должности начальника штаба Харьковского военного округа, одного из крупнейших в СССР.

            Как только маршал С. К. Тимошенко по решению Ставки принял от Буденного Юго-Западное направление, Семен Константинович принял самоличное решение приказать Кирпоносу, наконец, выводить войска ЮЗФ из окружения, оставить столицу Украины Киев. Значит, в данном случае маршал Тимошенко проигнорировал сталинское мнение, сумел перешагнуть через себя, когда того потребовали обстановка и личная ответственность.

            Для ускорения исполнения приказа Тимошенко не стал тратить время на переписку и телефонную или радиосвязь, послал на самолете У-2 (По-2) генерал-майора И. Х. Баграмяна, своего начальника штаба, с личным приказанием командованию ЮЗФ.

            В своих послевоенных воспоминаниях Иван Христофорович Баграмян замечает: «Кирпонос, так долго ожидавший и добивавшийся разрешения на отвод своих войск, вдруг не поверил устному разрешению. Он долго сидел задумавшись, пока не вмешался Тупиков:

            — Михаил Петрович, нам передает приказание не посторонее лицо, а сам начальник штаба Юго-Западного направления и лично от главкома этого нашего направления. Здесь нет никакого сомнения, нам следует только выполнять то, чего мы добивались.

            И здесь Кирпонос, загипнотизированный именем Сталина, все-таки спросил Баграмяна:

            — Вы привезли письменное распоряжение на отход моих войск?

            — Нет, маршал приказал передать вам устно, потому я и рисковал лететь к вам на самолете.

            — А не противоречит ли это ваше приказание сталинскому?

            — Да что тут терять время! — не выдержал Тупиков.— Я пошел готовить распоряжения войскам на выход из окружения...»

            А время уже работало не на оставшихся в окружении, даже не на личную судьбу самого Михаила Петровича Кирпоноса, который оставался в раздумье да изредка постанывал: «Что мне делать? Как поступить?...»

            ...Еще недавно тихая, живописная, как и все украинские села, Верхояровка утопала в зеленых садах, но как населенный пункт напоминала походный лагерь. На окраинах и прямо на улицах сторожко дымят костры, в которых красноармейцы пекут картошку и спелые яблоки, туда-сюда снуют люди, тревожно лают собаки и ржут лошади.

            В эту Верхояровку, неподалеку от Пирятина, и прибился штаб Юго-Западного фронта. Штаб без всякой связи хотя бы с одной своей дивизией. В воображении командующего стоят пыльные дороги от окружающих и с севера, и с юга вражеских танков. Генерал-полковник Кирпонос нервничал, торопил и приказывал всем попавшимся на глаза красноармейцам и командирам рыть окопы, щели, кому-то приказывал рассылать делегатов для установления связи хотя бы с одной дивизией, полком, батальоном. «Конечно,— прикидывал Кирпонос,— танки и Гудериана и Клейста уже сошлись и капкан вокруг нас захлопнулся...» Михаил Петрович поглядывал на членов Военного Совета и как бы спрашивал: «Что теперь делать? Точнее, что можно еще сделать?..

            Когда Ставка перестала даже отвечать на запросы ЮЗФ, члены Военного Совета по инициативе одного из них, секретаря ЦК ВКП(б)У Бурмистенко, вынашивали решение, каким же образом оправдать Михаила Петровича Кирпоноса, дабы не последовал он за бывшим командующим Западным фронтом Д. Г. Павловым? Этому воспротивился профессинальный военный, политработник, член Военного Совета корпусной комиссар Рыков:

            — Думаю, пока в этом нет необходимости — заранее определять судьбу кого-либо из нас. У нас и ситуация иная, чем сложилась для Павлова в Белоруссии, да и время другое... В Белоруссии Минск сдали сразу, а мы все-таки вот уже третий месяц, как застопорили наступление врага на Киев... Вырвемся из этого капкана, будем все вместе оправдываться, если в чем были виноваты.

            17 сентября у Верхояровки сел легкий самолет У-2 (По-2), присланный за генерал-полковником Кирпоносом. Этого требовали единодушно и все члены Военного Совета — Тупиков, Бурмистренко, Рыков и Кариченко. Кирпонос с явным упреком посмотрел на боевых товарищей:

            — Никуда я не полечу. Я не трус, а солдат, да еще и командующий. Я останусь вместе со своими красноармейцами: или погибнем все вместе, или вырвемся все вместе.

            — Вы ранены, и Вам необходимо госпитальное лечение,— пробовали уговорить командующего.

            Кирпонос был упрям:

            — Докладывайте через прилетевшего летчика в Ставку, что генерал Кирпонос на этот раз не выполнит приказание и самого Сталина. Посадите в самолет истекающего кровью тяжелораненого полковника Людникова и без всякой задержки отправьте в госпиталь. Это мой приказ.

            Спустя годы, уже генерал-полковник, Иван Ильич Людников, Герой Советского Союза (за Сталинградское сражение), командующий войсками тогдашнего Таврического военного округа, писал: «Кирпонос погиб, но лично я обязан ему своей жизнью. Когда меня смертельно ранило, я случайно попал на КП командующего Юго-Западным фронтом генерала Кирпоноса. За ним, тоже раненым, прислали самолет, но он в тот самолет вместо себя посадил меня, я оказался в госпитале и был спасен. Не подвиг ли это солдатского братства? Ведь по сути Михаил Петрович Кирпонос этим своим поступком оборвал последнюю нить к своему личному спасению».

            А вот рассказ еще одного очевидца тех страшных событий. Полковник в отставке Ачкасов — в 41-м юный лейтенант — рассказывает:

            «Помню, в августе 1941 года на головы бойцов Юго-Западного фронта немцы сбрасывали со своих самолетов листовки с картой Киевского укрепленного района /КиУР/, в тексте на русском языке в той листовке писалось, что наше красноармейское сопротивление бесполезно, когда уже наш командующий генерал Кирпонос сдался в плен. Помню, что M. П. Кирпонос собрал командиров и политработников нашего 1-го сводного полка, показал листовку, спросил:

            — Все читали вот эту вражескую стряпню?

            — Да,— ответил красноармейский хор.

            — Так вот, запомните и передайте другим, что генерал Кирпонос никогда, ни при каких обстоятельствах не сдастся в плен, как и не оставит Киев, разве что через мой труп пройдут немецкие танки».

            «Эти слова он произнес с такой внутренней силой,— вспоминает Ачкасов,— что у меня по телу пробежали мурашки. Не видел лично, как погиб наш командующий, но в том, что он держался до конца, в этом не сомневаюсь — такой он был человек».

            Конечно, проще простого судить о поступках других по прошествии десятилетий, легче и проще делать за них выводы об их поведении в сложных жизненных ситуациях с позиций сегодняшнего дня, правильно или неправильно действовали военачальники, руководившие войной (Кирпонос, Тимошенко, Буденный и остальные), верховное главнокомандование, Ставка?.. Но на то она и история, чтобы подвергать осмыслению прошлые события, вот только браться за это дело нужно по справедливости: честно разбираться в том или ином явлении или действии лица, влиявшего на историю. Именно с таких позиций мы сегодня можем с уверенностью утверждать, что и тогдашний вождь великого советского народа не во всем был безупречным, что он имел свои человеческие изъяны, за которые нередко своей судьбою расплачивались целые народы. А говоря о гибели целого нашего Юго-Западного фронта, мы не можем снять вины с того же Михаила Петровича Кирпоноса, который по сути своего опыта, да и грамотности, просто не был готов командовать этим фронтом, стоящим на пути фашистских орд через Украину — на Москву, Кавказ, на просторы центральных районов Советского Союза. И, конечно же, когда были нанесены первые удары отборных гитлеровских армий по ЮЗФ, когда фронт по непонятным тогда еще причинам во многих местах просто оголился, непростительно было растеряться не только такому генералу, как Кирпонос, но и перспективному полководцу Георгию Константиновичу Жукову, которого Ставка как раз и обязывала курировать Юго-Западное направление. Да и в самой Ставке под сталинское настроение до тех пор блуждали довоенные отголоски представления о войне с Германией, потому и шли фронтам такие приказы, распоряжения, как «решительно остановить наступление противника», «самим перейти в наступление», «разгромить» и т. д., и т. п. Но вскоре из Москвы пошли другие приказы — жестокие, четкие, конкретные, не скрывающие настоящего положения — приказ Ставки ¹ 270, приказ Сталина ¹ 227 — «Ни шагу назад!» Может быть, поэтому Киев и ержался целых три месяца, грудью своей прикрывая Москву. Лишь вечером 18 сентября из Ставки последовало: «Оставить Киев». Но было уже поздно. Слишком поздно — немцы и без санкций Сталина взяли Киев...

            Майор в отставке И. Марученков, включенный тогда в один из сводных защитных отрядов (генерал-майора Матыкина), вспоминает: «Никогда мне не забыть утро 19-го сентября. Отступаем. Уходим за Днепр. Только выбрались из леса, отошли от опушки километра на три, как слева по нашей колонне ударили минометы и артиллерия. Будто кем-то наведенные появились вражеские бомбардировщики. Волнами наступавшие немцы прижали нас к реке Трубеж. Невелика эта речка, воробью по колено, но для многих стала последним боевым рубежом и вечным пристанищем. Вдольболот и дорог к ним, в кустарниках, на полях, на околицах и улицах деревень — повсюду, куда глазом ни кинь, под холодным осенним дождем трупы и трупы..., стоны тяжелораненых, которых некому и некуда было подбирать. А у тех, кто еще мог стоять на ногах и передвигаться,— не было ни еды, ни патронов...» Теперь даже страшно читать такие признания свидетелей. А каково было видеть и пережить тот ужас во вражеском окружении?!.

            Если бы Сталин не остался глухим к кирпоносовским просьбам о прикрытии еще до начала войны 860-километровой западной границы и о своевременном отселении из приграничной зоны хотя бы 300 тысяч человек местного населения, наконец, если бы своевременно было дано согласие на отвод войск фронта за Днепр, тогда еще можно было бы как-то стабилизировать положение, а главное, сберечь тысячи и тысячи человеческих жизней, сохранить войска и боевую технику, чтобы все это не попало под жернова вражеского нашествия...

            Но все это лишь наши теперешние рассуждения. А тогда?

            19 сентября была сделана еще одна попытка прорваться из окружения. Ее готовил сам командующий Кирпонос, отлично понимая, что это самый последний шанс, потому что на очередную попытку уже не будет ни людей, ни времени. Порученец генерала Кирпоноса майор А. Гненный (кстати, вышедший из окружения, остался жив и живет ныне в городе Мерефа, что под Харьковом) рассказывает, что Кирпонос перед тем, как объявить это свое последнее решение, надолго уединился и думал, думал... За время продолжительного периода пребывания рядом с Кирпоносом Гненный хорошо узнал человеческий характер своего командующего: его никогда не покидало чувство личной ответственности за то, что случилось с фронтом. Михаил Петрович даже не делал никаких скидок на то, что боевые действия на Украине, в полосе ЮЗФ, разворачивались непредсказуемо, независимо от его воли, вмешательства или личных решений.

            Советская историография годами внушала нам то, что Гитлер напал на нас внезапно, что отступали мы потому, что немцы превосходили нас в силе армии и вооружении. А теперь, вдруг, по архивным документам видим, что у немцев-то особого превосходства и не было, в частности на том же Юго-Западном направлении. Значит, мы не только не спровоцировали Вторую мировую войну, как пытались убедить в обратном мировое общественное мнение некоторые западные исследователи и подпевавшие им отечественные антисоветчики, а наоборот, Красная Армия даже не готовилась обороняться, до нападения Германии советское руководство не сумело распорядиться тем, что имело.

            В должности командующего Киевского особого военного округа М. П. Кирпонос до фашистского нападения находился всего лишь четыре с небольшим месяца. А чтобы полностью войти в курс дела на новом поприще военных действий, даже самому одаренному военачальнику необходимо не менее одного года. Но на Кирпоноса возлагали большие надежды и Сталин, и Жуков, дававший ему блестящие характеристики. И это буквально накануне вспышки войны с фашистской Германией, что не было секретом ни для Сталина, ни для Жукова. Хотя сам М. П. Кирпонос все-таки старался кое-что успеть сделать. Под его руководством был разработан план прикрытия госграницы, проведено много штабных и военных учений, организованы практические занятия в частях по противотанковой борьбе. В мае и июне 41-го года Кирпонос с разрешения наркома обороны Тимошенко, начал разворачивать вдоль госграницы эшелоны прикрытия. Но бдительный Берия тут же доложил Сталину, и Кирпонос получил суровый нагоняй за самоуправство.

            Одной из главных причин наших первоначальных неудач, например, была потеря управляемости войсками из-за плохой связи. Киевский приграничный военный округ радиостанциями был укомплектован всего на 30 процентов. И при Жукове в округе были те же 30 процентов радиостанций. О каком управлении войсками можно было говорить, когда наземные линии связи были перехвачены и перерезаны фашистскими лазутчиками еще до 22 июня 41-го года?..

            Ныне полковник в отставке Ю. Бородин рассказывает: «Во время боев за Киев я командовал танковым взводом. Рации не было, и мы связь между танковыми экипажами в бою поддерживали флажками. Все вокруг в дыму, грохочет пулями, минами, артснарядами, а нам — или отстреливайся, или маши флажками, чтобы не попасть по своим».

            Важно вспомнить и об укрепленных районах. Этих УРов вдоль старой (до 1939 г.) границы было достаточно, и они были хорошо подготовлены, укомплектованы хотя бы для обороны. Но их до 22 июня 41-го года забросили, раскурочили, разоружили, а новые УРы по новой границе (после 1939 г.) не достроили, не оборудовали, не вооружили. Не успели. Старые УРы сохранились благодаря указаниям командующего КОВО Кирпоноса, и они сыграли свою роль: Рава-Русский, Перемышлянский, Коростенский — и все...

            Всю эту правду историки, исследователи собирают по страницам архивов. Но ведь те довоенные безобразия, бездумные действия творились на глазах членов Военного Совета КОВО, его командующего Кирпоноса. Все они верили в мудрость вождя Сталина — ему из Кремля виднее, что, где и как делать... Какая же тут боеготовность, зачем она, если из Кремля регулярно предупреждают: «Не поддаваться провокациям!» Германские военные самолеты пересекают украинскую границу, углубляются на территорию республики, достигают промышленных районов, а из Кремля: «Не сметь открывать огонь, не поднимать истребителей-перехватчиков... Немецкие летчики отклонились от курса, заблудились...» Повозмущались военные и замолчали: «Сталину из Кремля виднее, чем нам...» Потому гитлеровская авиация на рассвете 22-го июня точно ударила и по складам, и по мостам, и по аэродромам, и по городским промышленным объектам, да и по войскам нашим, а наземные части вышли и захватили советские склады ГСМ, продовольствие и все неприкосновенные для советского человека запасы, резервы на случай войны.

            Вот за такую безумную веру в «вождя Сталина», за личное ротозейство и отклонение от своих воинских присяги и уставов, за трусость и преклонение перед властью штаб и Военный совет Киевского военного округа Юго-Западного фронта в полном своем составе вместе с командующим и были загнаны немцами в яр урочища Шумейково, что у Лохвицы.       Та же ситуация сложилась и под Пирятином, где собралось около трех тысяч искавших выхода красноармейцев и командиров, было еще в наличии 5—7 бронемашин роты НКВД, приставленной к охране штаба фронта, несколько противотанковых орудий, пара счетверенных пулеметов. Попытка пробиться за реку Сула, на тыловые рубежи по реке Псел, успеха не принесла. Туда же, в Верхояровку, под Пирятин, вышли штаб и Военный совет 5-й армии со своим командующим генерал-майором М. И. Потаповым без единой боеспособной части. Штаб ЮЗФ еще мог надеяться на 289-ю стрелковую дивизию, которая стояла на обороне Пирятина. Направление прорыва было только одно — Вороньки, Лохвица. Вышедший из окружения и оставшийся в живых порученец Военсовета фронта майор В. Жадовский свидетельствует: «19 сентября была создана группа прорыва во главе с начальником оперативного отдела штаба фронта полковником Баграмяном. Вслед за этой группой должны были следовать штабисты и члены Военсовета фронта. Но получилось так, что Баграмян со своей группой прорвал немецкие цепи окружения, а члены Военсовета с командующим где-то отстали, затерялись. Отряд Баграмяна тоже понес потери, и у него не осталось ни сил, ни людей, чтобы вернуться и повторить прорыв...» Из трех тысяч человек в наличии осталось около 800, остальные пали под вражескими пулями или попали в плен. Сам Иван Христофорович Баграмян так рассказывал об этом эпизоде: «К вечеру 19.9. начальник штаба фронта генерал Тупиков и командарм-5 генерал Потапов предложили совершенно не отвечающее обстановке решение: прорваться из кольца окружения через Чернухи. Я назначался командиром роты, отвечавшей за охрану штаба, а также членов Военсовета. Генерал Кирпонос лично проинструктировал меня и мою роту, поставил задачу развернуться и, наступая на высотки западнее Городища, занять их и навести там порядок с отступающими. Рота моя быстро развернулась и вышла на указанные высоты. На этих высотах генерал-майор Алексеев по собственной инициативе уже останавливал беспорядочно бегущих и пытался навести порядок. Там же были авиаторы-тыловики ВВС фронта во главе с генерал-майором Тхором. Моя рота сама по себе перемешалась с алексеевцами и тхоровцами, и нам ничего не оставалось теперь, как вместе со всеми продолжать прорыв. Все мы вместе — я, Алексеев, Тхор и их бойцы — быстро переправились через полуразрушенную переправу у села Мелехи. С этого момента я уже не мог разобраться, где моя рота. Прорывались все вместе, продвигаясь к реке Сула».

            Сула — река с болотистыми берегами. Немцы умело пользовались этим: сосредотачиваясь у переправ, перехватывали наши разрозненные группы. Этим путем вырвались из окружения только те, кто пошел по знакомым тропам через болота. Этим путем из окружения вышло около трех тысяч человек личного состава Юго-Западного фронта. Среди этой в общем-то большой массы командующего генерала Кирпоноса, генералов Тупикова и Потапова, членов Военного совета Бурмистенко и Рыкова не было.

            Что произошло с ними, расскажут в своих объяснительных записках вышедшие из окружения порученцы майоры Гненный и Жадовский.

            Ранним утром 20 сентября на полях вокруг рощи Шумейково начали появляться немецкие солдаты в движении на смыкание вокруг урочища Шумейково. Когда они уже нависли над обрывами к оврагу, на дне которого засели штабисты, члены Военсовета во главе с командующим Кирпоносом, отбивались все, кто чем мог и кто мог держать оружие. Кирпоноса снова ранило одним из первых. Он только успел с горечью промолвить: «Эх, не везет мне на левую ногу»... А немецкие солдаты все сгущались и сгущались вокруг злополучного яра. Кроме автоматов, по роще начали бить минометы, артиллерия. На этот раз Михаил Петрович Кирпонос был смертельно ранен. «Ну что ж, дорогие товарищи, вот и все. Прощайте», — только и успел прошептать Михаил Петрович.

            В Шумейковском овраге, у родника, сейчас стоит бронзовый знак с надписью: «На этом месте 20 сентября 1941 года погиб командующий Юго-Западного фронта генерал-полковник М. П. Кирпонос». После освобождения Киева 18–19 декабря 1943 года останки генералов М. П. Кирпоноса и В. И. Тупикова перезахоронены в столице Украины. Сейчас они покоятся в Парке Вечной Славы, где пылает Вечный Огонь памяти защитников древнего Киева.

            В Шумейково был также контужен и ранен командующий 5-й армии генерал-майор Михаил Иванович Потапов. В бессознательном состоянии он был подобран и пленен немецкими солдатами.

            В «Истории второй мировой войны. 1939–1945 годы» написано: «5-я армия под командованием генерал-майора танковых войск М. И. Потапова наносила фланговые удары, сковывала 6-ю немецкую армию и 1-ю танковую группу немцев. 6-ю немецкую наша 5-я лишала возможности наступать на Киев, а танковые дивизии противника сдерживались от возможности окружения советских 6-й й 12-й армий ЮЗФ, а также 18-й армии Южного фронта. В 5-й потаповской армии сражались соединения будущих маршалов Рокоссовского и Москаленко и других вскоре прославившихся в войну военачальников. Армия под командованием Потапова оказалась хорошей боевой академией, а сам Михаил Иванович разделил участь пленника».

            О плене М. И. Потапова продолжительное время ходили разнообразные легенды, потому что он сам был легендарным человеком. Кстати, легенды о нем пошли от самих немцев. Рассказывают, что о пленении советского генерала сразу доложили Гитлеру, который не спускал глаз с 5-й советской армии, так прочно прикрывавшей левый фланг немецкого наступления на Киев.

            В одной из первых мемуарных книг об Отечественной войне «Генеральный штаб в годы войны» С. М. Штеменко (известный генштабист) на стр. 35 пишет: «Пятая армия М. И. Потапова прочно удерживала Полесье и район, к нему прилегающий. Эта армия стала, что называется, бельмом на глазу гитлеровских генералов, она оказывала врагу сильнейшее сопротивление, наносила ему значительный урон. Немецко-фашистским войскам здесь не удалось быстро прорвать фронт. Дивизии Потапова сбили их с маршрута Луцк–Ровно–Житомир и вынудили отказаться от немедленного нападения на Киев. Только отступление войск Западного фронта (северный фланг 5-й армии) и войск Юго-Западного фронта (южный фланг) создали условия для окружения армии М. И. Потапова. Однако и при этом 5-я армия продолжала драться с немцами. 19 июля 41-го года Гитлер отсылает главкому группы армий «Юг» директиву ¹ 33, в которой указывает, что «продвижение северного фланга группы армий «Юг» задержано укреплениями Киева и 5-й русской армией». А 30-го июля из Берлина последовало категорическое приказание главкомам группы «Юг» и «Центр»: «5-ю армию красных, ведущую бой в болотистой местности северо-западнее Киева, вынудить принять бой западнее Днепра, в ходе которого она должна быть уничтожена. Своевременно предотвратить опасность прорыва ее через Припять на севере». И далее Гитлер еще раз разъясняет и требует: «С перехватом путей подхода к Обруч и Мозырь должна быть полностью разгромлена и уничтожена 5-я русская армия». Несмотря на то, что сюда были переброшены дополнительные силы, армия М. И. Потапова удерживала жесточайшую оборону до второй половины сентября. На ее же долю выпали не менее трудные бои к востоку от Киева. До сентября 41-го 5-я армия продолжала задерживать продвижение гитлеровских армий на Москву. Именно здесь были заложены основы наших дальнейших побед.

            Имеются сведения, что, когда Гитлеру доложили о пленении советского генерала Потапова, фюрер приказал во что бы то ни стало вылечить его и доставить командарма 5-й русской армии ему лично. Среди приближенных Гитлера ходили слухи, что фюрер имел намерение склонить русского командарма, чтобы он поучил немецких командующих, как надо организовывать и держать оборону. Гитлер заговорил уже об обороне...

            Автору этой повести доводилось несколько раз встречаться и говорить с Михаилом Ивановичем Потаповым, тогдашним заместителем командующего Одесского военного округа. На вопрос, действительно ли он, будучи в плену, встречался с Гитлером, он только возмущался, что кто-то распустил такие слухи,— никаких встреч с Гитлером у него не было. «Там, в плену, у меня и без Гитлера хватало мучителей,— говорил Михаил Иванович,— и с фашистами мы разговаривали как с фашистами. Если бы мне и была бы устроена встреча с Гитлером, то я говорил бы с ним как с главой фашистской Германии».

            После доставки генерала Потапова домой за всех возвратившихся из плена взялась бериевская служба. За Михаила Ивановича Потапова заступился Георгий Константинович Жуков, помнивший его еще с Халхин-Гола (там Потапов был у Жукова заместителем по механизированным войскам). За командование 5-й армией в начале войны на Киевском направлении Потапову вручили орден Ленина, он был также оставлен на службе в Советской Армии, причем командующим той же 5-й армией. Затем Потапова назначили первым заместителем командующего войсками Одесского военного округа. Скончался генерал-полковник М. И. Потапов в 1965 году при службе в Генеральном штабе Советской Армии.

            П. Г. Понеделин — бывший командующий 12-й армии Юго-Западного фронта. Павел Григорьевич до начала Отечественной войны, особенно в 30-е годы, пользовался известностью и большим авторитетом в Красной Армии. Сын крестьянина Ивановской области, учитель. Доброволец Красной Армии с первых дней ее формирования. В гражданскую войну соратник М. В. Фрунзе, командовал полком, бригадой. Был ранен, награжден двумя орденами Красного Знамени. В Ленинградском военном округе прошел путь от командира дивизии до начальника штаба военного округа, затем был ведущим преподавателем Военной академии Генерального штаба. П. Г. Понеделин, как военный специалист, участвовал в выработке новых уставов Рабоче-крестьянской Красной Армии. Буквально за месяц до начала войны с Германией М. П. Кирпоноса из Ленинградского военного округа, где он был командующим, перевели командующим Киевского особого военного ок-руга, а его начштаба П. Г. Понеделина — командующим 12-й армии того же КОВО.

            Войну с немцами 12-я и 6-я армии начали в составе Юго-Западного фронта, потом, ближе к защите Киева, они были оттеснены южнее и перешли в подчинение Южного фронта.

            По признанию гитлеровских генералов, наши 12-я и 6-я армии сковывали 22 (!) полнокровные немецкие дивизии с приданными им всевозможными средствами усиления (отдельные артдивизионы, отдельные понтонные батальоны, батальоны фельджандармерии и зондер-команды); против 12-й и 6-й армий действовало более 700 боевых самолетов.

            Отчаянные бои, которые вели 12-я и 6-я армии сначала в оперативном, а потом и в тактическом окружении с конца июля и почти до середины августа, оказались в историческом плане существенным вкладом в срыв гитлеровского блицкрига. Вспомним: Гитлером и его фельдмаршалами было запланировано к началу июля захватить Киев, Днепропетровск, Запорожье, Харьков, пройти к Донбассу. На подступах к Киеву 12-я армия генерал-лейтенанта Понеделина грудью прикрывала все эти города, весь юг Украины. И за все это Павел Григорьевич Понеделин «угодил» в возможнои нужный на тот момент войны, но зловещий, несправедливый для него приказ Ставки Верховного Главнокомандования Красной Армии ¹ 270 от 16 августа 1941 года. Заметим, что это как раз то время, когда почти весь наш Юго-Западный фронт и часть Южного фронта, в том числе 12-я и 6-я армии с их командующими генерал-лейтенантами П. Г. Понеделиным и Н. И. Музыченко, истекая кровью, сражались с сильным врагом в окру-жениях.

            Хотелось бы полностью поместить в нашей повести текст приказа ГКО ¹ 270 хотя бы потому, что этот приказ — произведение не одного только Сталина (потому он и вызвал негодование «новоукраинских» историков), но и В. М. Молотова, маршалов С. Буденного, С. Тимошенко, К. Ворошилова и Б. Шапошникова, а также уважаемого и чтимого теперь Георгия Константиновича Жукова. Однако мы найдем в приказе места и полезные, и несправедливые. В самом начале этого исторического документа справедливо отмечено, что «громадное большинство командиров и комиссаров ведут себя безупречно, мужественно, а по-рой прямо героически. Даже те части нашей армии, которые случайно оторвались от армии и попали в окружение, сохраняют дух стойкости и мужества, не сдаются в плен, стараются нанести врагу побольше вреда и выходят из окружения».

            В приказе обозначены примеры тому. Зам. командующего Западным фронтом генерал-лейтенант Болдин, находясь в районе 10-й армии около Белостока, окруженной немецко-фашистскими войсками, организовал в одно целое отряды, которые в течение 45 дней дрались в тылу врага и пробились к основным силам Западного фронта (в то время, когда там же маршал Г. И. Кулик бросил войска и сам в одиночку спасался). В приказе ¹ 270 сказано, что объединенный отряд Болдина «уничтожил в тылу врага штабы двух немецких полков, 26 танков, 1049 автомашин, 147 мотоциклов, 5 батарей артиллерии, 4 миномета, 15 станковых пулеметов, 1 самолет и склад авиабомб на попавшемся им на пути аэродроме. Отрядом убито свыше тысячи немецких солдат и офицеров. 11 августа генерал-лейтенант Болдин ударил немцев с тыла, прорвал немецкий фронт и, соединившись с нашими войсками, вывел из окружения вооруженных 1654 красноармейцев и командиров, из них 103 раненных». Приводится еще пример: «Комиссар 8-го мехкорпуса бригадный комиссар Попель и командир 406-го стрелкового полка полковник Новиков с боем вывели из окружения вооруженных 1778 человек. В упорных боях группа Новикова-Попеля прошла 650 километров, нанося огромные потери тылам врага. Командующий 3-й армии генерал-лейтенант Кузнецов и член Военного совета армейский комиссар 2-го ранга Бирюков с боями вывели из окружения 498 вооруженных красноармейцев и командиров частей 3-й армии и организовали выход из окружения 108-й и 64-й стрелковых дивизий...»

            «Но мы не можем скрыть и того, что за последнее время имели место несколько позорных фактов сдачи в плен врагу,— говорится далее в приказе ¹ 270.— Отдельные генералы подали плохой пример нашим войскам.

            Командующий 28-й армией генерал-лейтенант Качалов, находясь вместе со штабом группы войск в окружении, проявил трусость и сдался в плен к немцам. Штаб группы Качалова из окружения вышел, пробились из окружения и части группы Качалова, а генерал-лейтенант Качалов предпочел сдасться в плен, предпочел дезертировать к врагу». Однако 28-я армия и ее командующий не наш предмет исследования. Нас интересует вот такая трактовка приказа ГКО ¹ 270: «Генерал-лейтенант Понеделин, командующий 12-й армией, попав в окружение противника, имел полную возможность пробиться к своим, как это сделало большинство частей его армии. Но Понеделин не проявил необходимой настойчивости и воли к победе, поддался панике, струсил и сдался в плен врагу, дезертировал к врагу, совершив таким образом преступление перед Родиной как нарушитель военной присяги». Точно такой же приговор вынесен в приказе ¹ 270 и командиру 13-го стрелкового корпуса Николаю Кузьмичу Кириллову, попавшему в плен вместе с Понеделиным.

            Теперь мы с уверенностью можем констатировать, что в зловещий приказ ¹ 270 Понеделин попал по немилости Сталина и по чьему-то злому доносу, который и стоил Павлу Григорьевичу жизни. Из остатков 12-й и 6-й армий была создана «группа Понеделина», которую он стремился все-таки вывести из уманского окружения. Не было у генерала Понеделина ни растерянности, ни паники, ни тем более трусости. И в плену он оказался потому, что был подобран немецкими солдатами в бессознательном состоянии после штыковой атаки. На протяжении всего времени пленения Павел Григорьевич вел себя неприклонно, до последнего оставался верным Родине, военной присяге.

            Командующий Южным фронтом генерал армии Тюленев знал, что группа Понеделина сражается в двойном окружении, но оказать помощь он не имел возможности. Причем при штабе фронта велся «Журнал боевых действий войск Южного фронта», и в этом документе (который, кстати, сохраняется в архивах до сих пор) зафиксировано, что делалось в «группе Понеделина». Вот запись 4 и 5 августа 1941 года: «...без снарядов и артиллерии Понеделин отбивает непрерывные атаки противника», «...боерипасы на исходе, а Понеделин продолжает драться с превосходящим противником...» Запись 6-го августа: «...связи с Понеделиным почти нет... Согласно с «солдатским телефоном» (передача друг другу), Понеделин и Музыченко схвачены врагом...» Есть еще запись 10 августа: «С группой Понеделина связи нет, но сам он жив, в строю». Записана также последняя радиограмма генерала Понеделина: «Борьба идет в радиусе трех километров. В бою все. Пятачок простреливается врагом насквозь со всех сторон, противник непрерывно бомбит с воздуха. Бьют артиллерия, минометы, атакуют танки. Продержимся до вечера, а ночью пойдем на последний штурм. Войска ведут себя геройски».

            Такие строки сохранила телеграфная лента. Так на основании каких же источников появилась в приказе ¹ 270 строка: «...Понеделин, командующий 12-й армии, имел полную возможность пробиться к своим»? Разве не знал маршал С. М. Буденный — тогдашний командующий Юго-Западным направлением — о том, что у Понеделина не было никакой возможности пробиться к своим, когда ставил свою подпись под приказом ¹ 270? А Г. К. Жуков, который был представителем Ставки на Юго-Западном направлении, разве не читал донесений командования Южного фронта (Тюленева, Запорожца, Романова) о том, что группа Понеделина, истощенная в непрерывных боях, ведет бой в окружении, стремясь прорваться в восточном или юго-восточном направлении? Конечно, знал, но тоже подписал приказ ¹ 270... Выходит, что не поверил и Сталин своим фронтовым свидетельствам-документам, поверил немецким сфабрикованным фальшивкам. На головы советских воинов посыпались немецкие листовки с изображением советского командарма Понеделина в окружении немецких генералов, поднимающего бокал шампанского за победы вермахта. Как и Потапов, Понеделин вернулся на Родину, только у него не нашлось такого защитника, как у М. И. Потапова — Г. К. Жукова.

            Павел Григорьевич Понеделин, вместе с комкором-13 Николаем Кузьмичом Кирилловым, был посажен на скамью воентрибунала. Сначала им определили по 8 лет лагерей, но Л. Берия с этим не согласился: в приказе ГКО ¹ 270 оба они значатся предателями Родины. Пересуждение — и их обоих расстреляли.

            А теперь расскажем о судьбе третьего командарма, который так и не успел покомандовать армией.

            Александр Григорьевич Самохин — не такой уж известный довоенный военачальник, однако он из тех командиров Красной Армии, которым первыми были присвоены генеральские звания при введении их в РККА. Можно предположить, что при других обстоятельствах генерал А. Г. Самохин мог бы закончить войну весьма известным военачальником. При назначении его командующим действующей 48-й армии начальником штаба этой армии планировали сделать тогдашнего генерал-майора С. С. Бирюзова, впоследствии ставшего Маршалом Советского Союза. В своей мемуарной книге «Суровые годы» С. С. Бирюзов пишет: «Ставка дала Директиву o подготовке наступательной операции на Харьковском направлении. В этой наступательной операции весны 1942 года должны были участвовать два фронта — Брянский и Юго-Западный. Ударная группа Брянского фронта должна была наступать со стороны Касторное, а Юго-Западного — из района Барвенково. Сходящимися ударами эти фронты должны были сойтись и тем самым окружить харьковскую группировку врага, выбить немцев из Харькова. В состав ударной группы Брянского фронта была включена 48-я армия, специально сформированная для этого».

            Командующим 48-й армии назначен генерал-майор А. Г. Самохин, работавший в то время в Главном разведывательном управлении Генерального штаба. Начальником штаба утвержден полковник Л. М. Сандалов с присвоением ему звания генерал-майора (впоследствии стал генерал-полковником). Учитывая все это, можно сделать вывод, что командарм А.Г. Самохин не отстал бы в воинских званиях ни от Бирюзова, ни от Сандалова, раз ему уже в 1942 году поручали командовать армией. Но, увы...

            М. Сандалов написал хорошую книгу «На Московском направлении», в которой (на стр. 314—317) пишет: «Размах предстоящего Харьковского наступления и важность задачи, возложенной на 48-ю армию, захватили меня. Но 48-я армия пока существовала только на бумаге, ее нужно было формировать из дивизий и бригад, выделенных для нас из глубокого тыла. Вся работа по формированию армии и ее управлению легла на мои плечи. Александр Григорьевич Самохин еще только должен был прибыть из Москвы... Все мы собрались в Касторном, где ожидали и обещанные дивизии, и командующего Само-хина. В пути к нам находилось свыше десяти соединений, которые нужно было встретить и разместить. И вот поступило сообщение, что А. Г. Самохин вылетел к нам из Москвы... Самолет с командармом должен был приземлиться сначала в Ельце, куда я и прибыл для встре-чи... Самолет опаздывал, и на аэродроме никто не мог точно сказать, когда он прибудет. В томительном ожидании прошло более пяти часов, мое терпение кончилось, и я с разрешения штаба фронта возвратился в Касторное. Вечером из штаба фронта пошел тревожный запрос: где командующий 48-й? Почему его до сих пор нет ни в Ельце, ни в Касторном?..Я ничего вразумительного не мог ответить, кроме того, что запросил Москву. А оттуда мне ответили: «Самолет с Самохиным вылетел рано утром и должен уже быть у вас».

            Через сутки наши связисты перехватили радиотелеграмму из немецкой группы армий, из которой явствовало, что русский самолет с генералом Самохиным на борту совершил посадку не в Ельце, как запланировано, а в оккупированном немцами Мценске и там Самохин был пленен. В Ставке и Генштабе забили тревогу: с Самохиным был передан командующему Брянским фронтом засургученный пакет с оперативными материалами Верховного Главнокомандования на проведение операций на всем Юго- Западном направлении на весну и лето текущего года...» Конечно, было о чем беспокоиться. Теперь нужно было переделывать эти оперативные планы, менять время и направление главных ударов. Леонид Михайлович Сандалов делает выводы уже с генерал-полковничьей колокольни (1970 год): «Какой жестокий удар для фронта и нашей Ставки ВГК! Как же дорого обошлись беспечность штабистов, отправивших Самохина с недостаточно опытным летчиком, который потерял ориентировку и посадил самолет на вражеской стороне вместе с генералом Самохиным! Ставке пришлось пересматривать план наступления на Харьков по срокам, изменять направление наших ударов по противнику. Но и это не спасло нас от неудачи. У меня нет никакого сомнения в том, что трагический эпизод с генералом Самохиным сыграл свою роковую роль и в какой-то мере предопределил печальный исход Харьковского наступления в мае 1942 года».

            Можно полагать, что такого же мнения был тогда и наш мудрый Сталин. Сандалов ведь считался близким к Генштабу военачальником. И все же, как выяснилось позже, напрасными были выводы и Сандалова, и Сталина. Прав был В. М. Молотов в своих намерениях сдержать гнев Сталина, предупреждая, что немецкая пропаганда способна на все провокации и оперативные документы в действительности не попали в руки противника. Так же, как не терял ориентировки и не сажал на немецкой стороне свой пассажирско-транспортный вариант самолета Р-5 советский летчик, перевозивший по заданию Генштаба генерала А. Г. Самохина.

            Александр Григорьевич Самохин, пройдя все круги ада фашистского плена, остался жив, вернулся на Родину в июне 1946 года и сам лично внес всю ясность в вопрос, каким образом он оказался в плену. По пути в Касторное самолет ПР-5 должен был совершить посадку в Ельце, чтобы Самохин представился командующему Брянским фронтом, передал ему пакет особой важности из Ставки ВГК и получил у командующего фронтом последние указания. А. Г. Самохин после возвращения из плена рассказывал: «Вез меня опытный летчик из специального авиаотряда Генштаба Константин Коновалов. Часа через три после взлета из Москвы я заметил, что мы перелетаем действующую линию фронта и по нас стреляют. Я приказал пилоту возвращаться назад в Москву, он начал разворачиваться, но немцы уже попали в наш самолет. Коновалов сказал, что повреждено управление самолетом и он вынужден идти на посадку, лететь дальше опасно — машина сама начнет падать. Плохо управляемый самолет был направлен на пологий, открытый со всех сторон склон холма. Приземлились благополучно. Видим, что к самолету ринулось до роты немецких солдат. Грязь затрудняла их быстрое приближение, они открыли по нас огонь из автоматов. Но я успел сжечь засургученный пакет из Ставки и затоптал остатки его пепла в грязь. После этого солдаты сбили меня с ног, обыскали лежащего в грязи, забрали партийный билет, служебное удостоверение работника ГРУ, предписание о назначении командармом-48, орденскую книжку».

            Сначала генерала Самохина немцы доставили в штаб 2-й немецкой танковой армии в город Орел, затем самолетом перевезли в Восточную Пруссию в главное разведуправление вермахта и его следственный лагерь Летценскую крепость, где долго держали в одиночке, пытаясь выжать нужные им сведения, хорошо осведомленные в том, что Самохин и служил в Главном разведуправлении Генштаба Красной Армии, и был военным аташе в Югославии. Но несмотря на применяемые методы насилия, Александр Григорьевич никакой информации немцам не давал. О том, что это так, есть свидетели с немецкой стороны. После разгрома немецких войск у Сталинграда в нашем плену оказался полковник Берндт фон Петцелод — профессиональный нацистский разведчик. Он и показал, что в Летценской спецкрепости допрашивал Самохина. «Ничего желаемого из пленного советского генерала Самохина мы не выбили,— сказал фон Патцелод.— На все вопросы отвечал: не знаю, не помню, забыл после перенесенного шока... Никаких секретных документов советского командования при Самохине не было». То же самое подтверждал и начальник штаба 8-го корпуса 6-й немецкой армии Фридрих Шильдкнехт, которого гитлеровцы специально вызывали на ауденцию с Самохиным, потому что он умел из кого угодно выбивать нужные сведения. С Самохиным у этого специалиста разговор не получился, как и у матерого эсэсовца Фридриха Мана — начальника разведуправления 29-й механизированной дивизии.

            Командующий 2-й танковой армии генерал Шмидт издал приказ такого содержания: «За сбитие самолета и за пленение большевистского генерала Самохина я выражаю благодарность личному составу батальона, принимавшего участие в операции поимки. Германское командование получило ценные данные, которые могут благоприятно повлиять на дальнейшее проведение военных операций».

            К несчастью, Сталин продолжал больше верить немцам, чем своим. С весны 1942 года до самого конца войны генерал Самохин находился в плену. И с самого начала своей каторжной неволи он был готов к тому, что гитлеровцы предпримут все, в том числе и пытки, чтобы получить от него государственные секреты, которые он по долгу своей службы знал, и знал немало: например, дислокацию советской разведывательной сети, структуру и методы работы военной разведки, был в курсе «большой политики СССР» и оперативных намерений Верховного Главнокомандования. Конечно же, Самохин продумывал и вопрос, как бы вырваться из фашистского плена. И придумал неоригинальный для себя путь: предложить себя якобы на службу германской разведке, получить задание убыть на Родину и там явиться с повинной. Александр Григорьевич уверовал, что ему поверят у нас — и человек просчитался: именно эта его уловка явилась началом мучений в сталинских тюрьмах и лагерях после возвращения на Родину... По этой части гитлеровские чины оказались умнее даже нашего Сталина: они не поверили Самохину и наотрез отказали ему в предложении таким образом служить их разведке или предполагали, что его на советской стороне сразу арестуют. На этом самохинская попытка вырваться таким образом из фашистских лап и закончилась. Один за другим пошли концлагеря, обыкновенные и специальные...

            7 августа Самохина привезли в баварский город Хаммельбург, где функционировал концлагерь «Офлаг-ХIII-Д» для специальной обработки пленных советских офицеров и генералов; их там было более трех тысяч человек, в том числе более 40 генералов.

            В «Офлаге-ХIII-Д» была развернута широкая сеть подпольной, скрытой борьбы советских офицеров с гитлеровским режимом, созданная генералом И. С. Никитиным, а после его ареста возглавляемая мужественным военным летчиком, генерал-майором авиации Г. И. Тхором. В этом лагере А. Г. Самохин встретился с отважными и смелыми подпольщиками — генералами Карбышевым, Потаповым, Пресняковым, Кирилловым, Шепетовым, которые показали пример выдержки и непримиримости, веры в освобождение. Там же, в Хаммельбурге, Самохин столкнулся с гнусными изменниками, сторонниками иуды А. А. Власова — генералами Трухиным, Благовещенским и другими.

            После расформирования «Офлага-ХIII-Д» пленных генералов в конце апреля 43-го года сначала переправили в Нюрнбергский концлагерь, а затем в Вюцбургскую крепость. К концу апреля 1945 года они оказались в Магдебургском лагере, который попал под освобождение американской армии. В тот же день, 29-го апреля, генералов увезли в Париж. От имени пленных генералов А. Г. Самохин написал из Парижа письмо лично Сталину, в котором говорил: «Мы живы и готовы к новой службе». Вскоре, после этого, за генералами в Париж был выслан специальный самолет. На Родине пленными генералами сразу занялось Главное управление «СМЕРШа» (военная контрразведка «Смерть шпионам»).

            После бани и санитарной обработки им выдали новые шерстяные офицерские гимнастерки, брюки, пилотки — без знаков различия — и объявили, что, пока не разберутся, Артеменко, Егоров, Крупенников, Привалов, Понеделин, Кириллов и Самохин — не генералы и будут в заключении. Сталин приказал заняться бывшими пленными генералами лично заместителю наркома обороны страны Булганину, начальнику Генштаба Антонову и начальнику «СМЕРШа» Абакумову.

            После длительной «работы» с возвратившимися из плена генералами эти три должностные лица написали Сталину такую докладную: «В соответствии с Вашим указанием, рассмотрев материалы на 36 генералов, доставленных в мае-июне 1945 года в Главное Управление «СМЕРШ», мы пришли к следующему выводу:

            1. Направить в распоряжение Главного Управления Кадров (ГУК) наркомата обороны 25 генералов Красной Армии. С указанными генералами в ГУК НОКО будет беседовать начальник Управления Разведки тов. Голиков, а с некоторыми из них — и товарищи Булганин с Антоновым.

            По линии ГУК НКО генералам будет оказана необходимая помощь в лечении и бытовом устройстве. В отношении каждого из них будет рассмотрен вопрос о направлении на продолжение военной службы, но отдельные из них по состоянию здоровья, возможно, будут уволены в отставку. На время пребывания в Москве генералы будут размещены в гостинице и обеспечены питанием.

            2. Арестовать и судить 11 генералов, которые оказались предателями и, находясь в плену, вступили в созданные немцами вражеские организации и вели активную антисоветскую деятельность.

            Список с изложенными материалами на них и подлежащих аресту прилагается. Просим Ваших указаний. Абакумов».

            27 декабря Абакумов сделал пометку на копии этого документа: «Тов.Сталин утвердил наши предложения. Доложил ему об этом по телефону Антонов».

            Из 25 генералов, намеченных на возвращение на военную службу и прошедших проверку «СМЕРШа», в войска вернулся только один — генерал-майор М. И. Потапов, остальные были направлены на военные кафедры гражданских институтов и университетов. Все эти 25 генералов, которым доверили служить, были взяты под негласный надзор того же «СМЕРШа». Непригодных к строевой службе отправили в запас или отставку.

            Конечно, в лучшем положении из обездоленных советских генералов оказался Михаил Иванович Потапов. Как мы уже говорили, с первого часа разбирательства этого дела под свою защиту и поручительство его взял Георгий Константинович Жуков, еще державшийся в авторитете у Сталина.

            Жуков вспомнил, каким деятельным помощником был у него на Халхин-Голе тогдашний комбриг М. И. Потапов, командовавший там танкистами. Да и у Сталина всегда стояла в памяти мужественная 5-я армия под командованием генерал-майора Потапова на Киевском направлении в 1941 году.

            Михаил Иванович Потапов был, что называется, вырван из рук ретивых смершевцев и направлен в войска, притом командовать той же 5-й армией, которая после победного мая 45-го года успела отличиться в битвах с японской квантунской армией на Дальнем Востоке. После завершения Великой Отечественной войны 5-я армия осталась в Забайкальском военном округе, базировалась со штабом в известной отдаленной Баде, куда и прибыл генерал М. И. Потапов. Затем он был заместителем командующего Одесским военным округом, служил еще и в Генштабе, закончил службу в Советской Армии в звании генерал-полковника.

            В отношении генерал-майора А. Г. Самохина в представленной Сталину справке Абакумова, Антонова, Булганина говорилось: «...На допросах в глав«СМЕРШ» Самохин сознался, что назвал немцам фамилии ряда работников нашего Генштаба (которые немецкой разведке были известны до Самохина — авт.), назвал фамилию начальника управления разведки генерал-майора Панфилова (которая значилась в отобранном немцами удостоверении Самохина, подписанном Панфиловым — авт.). Кроме этого Самохин сообщил немцам структуру нашего ГРУ (которую немцы давно знали и без Самохина — авт.). Самохин в «СМЕРШе» также показал, что, испугавшись предстоящих допросов в гестапо, пытался подставить себя германской разведке, чтобы потом при удобном случае перебежать на Родину... Немцы это предложение сами отвергли.

            На допросах в «СМЕРШ» Самохин вел себя неискренне».

            Последнее предложение Сталин подчеркнул синим карандашом. А кэгэбисты уже знали, что это означало... К тому же начальник СМЕРШа Абакумов, который лично вел допрос Самохина, постарался доложить Сталину, что предложение Самохина себя германской разведке уже и было службой врагу. Против А. Г. Самохина было выдвинуто обвинение в измене Родине по статье 58-1 «б» Уголовного кодекса РСФСР. Эта статья предусматривала смертную кару. Но сами каратели и исполнители приговора так «верили» в преступления Александра Григорьевича Самохина, что у них не поднялась рука вот так сразу привести в исполнение приговор. Сначала генерала Самохина долго держали во внутренней тюрьме на Лубянке, потом перевели в Лефортовскую, затем в страшную Сухановскую тюрьму МГБ СССР и снова — на Лубянку. И везде — снова и снова генерала допрашивали, переспрашивали, а в ответ одно и то же: «Работу с германской разведкой категорически и с возмущением отрицаю». Ну за что же тут расстреливать человека?..

            А. Г. Самохин выбрал момент и 1-го июля 46-го года написал письмо лично вершителю судеб людских товарищу Сталину. «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца»,— вырывался вопль из души человека, прошедшего трехлетний фашистский ад и попавшего в ад тюрем сталинских.

            А семья Самохина искала, ждала отца. 6-го июля сын Александра Григорьевича Игорь Самохин — лейтенант Советской Армии — отправляет письмо тогдашнему председателю Президиума Верховного Совета СССР Швернику. Молодой лейтенант слезно просит советские власти разыскать следы пропавшего отца, оказать медицинскую помощь потерявшей психическое равновесие матери, которую лишили даже квартиры. За что? За то, что их муж и отец, генерал Красной Армии верой и правдой служил своему народу, родному Отечеству?.. Но ни Сталин, ни Шверник не ответили на эти письменные мольбы...

            Наконец, только 25 марта 1952 года Военная коллегия Верховного суда Союза ССР пересмотрела «Дело генерала А. Г. Самохина», результатом чего стал приговор: 25 лет исправительно-трудовых лагерей. И это человеку 50-летнего возраста, окончательно лишившемуся здоровья в гитлеровских и сталинских лагерях. Какие уж тут 25 лет заключения?..

            Спасла Александра Григорьевича Самохина от каторжной смерти смерть самого И. В. Сталина в марте 1953 года — как и со всех невинно пострадавших, с генерала были сняты всякие судимости и подозрения. Для старого заслуженного человека ушли прочь и ужасный конец, и все ужасы без конца.

Переглядів: 109
Дата публікації: 11:33 04.07.2018
Версія для слабо- зорих